Разве главным марксовым параллаксом не является параллакс между экономикой и политикой, между «критикой политической экономии» с ее логикой товаров и политической борьбой с ее логикой антагонизма? Обе логики являются «трансцендентальными», а не просто онтико–эмпирическими; и обе они несводимы друг к другу. Конечно же, обе они друг к другу отсылают (классовая борьба вписана в самое сердце экономики, хотя она и остается невыраженной, нетематизированной — вспомним, что рукопись третьего тома «Капитала» резко обрывается на этом; а классовая борьба, в конечном счете, касается экономических властных отношений), но сама взаимосвязь искажена так, что прямой контакт исключен (всякий прямой перевод политической борьбы в простое отражение экономических «интересов» обречен потерпеть провал, подобно всякому сведению сферы экономического производства к вторичной «овеществленной» седиментации основополагающего политического процесса). Мы имеем здесь дело с еще одной версией лакановского«il п’у a pas de rapport»[509]:если для Лакана не существует никаких сексуальных отношений, то для подлинного марксизмане существует никаких отношений между экономикой и политикой,никакого «метаязыка», позволяющего нам схватить оба этих уровня с одной и той же нейтральной точки зрения, несмотря на то что — или скорее ПОТОМУ ЧТО — оба эти уровня неразрывно связаны между собой. «Политическая» классовая борьба ведется на территории экономики (вспомним, что последний абзац третьего тома «Капитала», на котором текст резко обрывается, касается классовой борьбы), тогда как область экономики в то же самое время служит ключом, позволяющим нам расшифровать политическую борьбу. Неудивительно, что структура этих невозможных отношений повторяет структуру ленты Мёбиуса: сначала мы должны перейти от политического спектакля к его экономическому базису, а затем, совершая второй шаг, мы должны столкнуться с несводимым измерением политической борьбы в самом сердце экономики.

Этот параллакс означает, чтовынесение за скобки само производит свой объект —«демократия» как форма появляется только тогда, когда происходит вынесение за скобки структуры экономических отношений и внутренней логики политического государственного аппарата: они должны быть абстрагированы друг от друга; люди, участвующие в экономических процессах и подчиняющиеся государственному аппарату, должны быть сведены к абстрактным единицам. То же относится и к «логике господства», способу, которым люди управляют/манипулируют аппаратом подчинения: чтобы понять эти механизмы власти, необходимо абстрагироваться не только от демократического воображаемого (как это делает Фуко в своих исследованиях микрофизики власти и как это делает Лакан в своем анализе власти в «Семинаре XVIII»), но и от процесса экономического (вос)производства. И, наконец, особая сфера экономического (вос)производства появляется только при методологическом вынесении за скобки конкретного существования государства и политической идеологии — не удивительно, что критики Маркса указывали на то, что марксовой «критике политической экономии» недостает теории власти и государства. Разумеется, ловушка, которую необходимо здесь избежать, состоит в попытке сформулировать тотальность, в которую входят демократическая идеология, осуществление власти и процесс экономического (вос)производства: если попытаться удержать в поле зрения все, в конце концов не увидишь ничего, контуры размоются. Это вынесение за скобки является не просто эпистемологическим, оно связано с тем, что Маркс называл «реальной абстракцией»: абстрагирование от власти и экономических отношений вписано в саму реальность демократического процесса и т. д.

Говоря более общим языком, дискурс (социальная связь) капиталистической современности имеет две формы существования, в которых их внутренняя напряженность («противоречие») экстернализируется: биополитическую логику господства (которую социальная теория осмысляла в различных обличиях: бюрократического «тоталитаризма», господства техники, инструментального разума, биополитики, «управляемого мира»…) И капиталистическая матрица системы, динамика которой подстегивается непрерывным производством и (повторным) присвоением избытка («прибавочной стоимости»), то есть системы, которая воспроизводится путем постоянного революционизирования себя самой. Капитализм — это не просто всего лишь еще одна историческая эпоха наряду с другими: в известном смысле некогда модный, а ныне забытый Френсис Фукуяма, в сущности, БЫЛ прав — глобальный капитализм иесть«конец истории». Некий избыток, воспринимавшийся как локальное извращение или ограниченное отклонение из–за того, что о нем судили по прежним историческим меркам, превращается при капитализме в основной принцип общественной жизни, в спекулятивное движение денег, порождающее еще больше денег, в систему, которая может существовать, лишь непрестанно революционизируя условия собственного существования, то есть в которойвещь может существовать лишь как собственный избыток,постоянно переступающий свои «нормальные» границы[510].

«Политическая» критика марксизма (утверждение, что при сведении политики к «формальному» выражению некоего основополагающего «объективного» социально–экономического процесса утрачиваются открытость и случайность, конститутивная для политической области в собственном смысле слова) должна быть дополнена своей изнанкой: область экономики В САМОЙ СВОЕЙ ФОРМЕ несводима к политике — этот уровень ФОРМЫ экономики (экономики как определяющей ФОРМЫ социального) как раз и упускается французскими «политическими постмарксистами», когда они сводят экономику к одной из позитивных социальных сфер. Эту «чистую политику» Алена Бадью, Жака Рансьера и Этьена Балибара, более якобинскую, чем марксистскую, объединяет с их главным противником, англосаксонской культурологией (Cultural Studies) и ее акцентом на борьбе за признание, принижение значения сферы экономики. То есть все новые французские (или французски ориентированные) теории политического — от Балибара через Рансьера и Бадью к Лаклау и Муфф — нацелены как раз, пользуясь традиционной философской терминологией, на сведение экономики (материального производства) к «онтической» сфере, лишенной «онтологического» достоинства. В этом горизонте попросту нет места для марксистской «критики политической экономии»: структурой вселенной товаров и капитала в «Капитале» Маркса является НЕ просто структура ограниченной эмпирической сферы, а своеобразное социотрансцендентальное априори, матрица, которая порождает тотальность социальных и политических отношений. Взаимосвязь экономики и политики — это, в конечном счете, взаимосвязь известного визуального парадокса «двух лиц или вазы»: видна либо ваза, либо два лица, но никогда и то и другое вместе — каждый должен сделать выбор. Точно так же либо мы фокусируемся на политическом, и тогда область экономики сводится к эмпирическому «движению товаров», либо сосредоточиваемся на экономике, а политика сводится к театру видимостей, к преходящему феномену, который исчезнет с приходом развитого коммунистического (или технократического) общества, в котором, по выражению Энгельса, «управление людьми» заменится «управлением вещами».

Единственный выход из этого тупика состоит в том, чтобывернуть «экономической» области достоинство Истины,потенциал для Событий.