В общем виде платоновская аллегория («Государство», 514а–520а) выглядит так. Представьте узников, прикованных с самого детства в глубине пещеры: не только их конечности обездвижены цепями, их головы также неподвижны, так что они могут смотреть только на стену. Позади узников пылает огонь, а между огнем и узниками пролегает верхняя дорога, по которой люди проносят фигуры различных животных, растений и других вещей. На стену отбрасываются тени, которые занимают умы заключенных. А когда один из тех, кто несет фигуру, что–то говорит, эхо от стен побуждает узников считать, что слова исходят от теней. Узники участвуют в том, что кажется нам игрой: присвоении имен проходящим изображениям. Но это единственная реальность, которая им знакома, даже если они видят только тени фигур. Предположим, что узника освободили и заставили встать и обернуться. Его глаза ослепит свет от огня, а проходящие фигуры покажутся ему менее реальными, чем их тени. Точно так же, если его вытащат из пещеры на солнечный свет, его глаза будут ослеплены настолько, что он вообще не сможет ничего увидеть; он будет видеть только более темные фигуры вроде теней и только позднее все более яркие объекты. Последним объектом, который он сможет увидеть, будет солнце, которое, как он смог бы понять со временем, служило причиной всех видимых им вещей. После такого просвещения освобожденный узник, несомненно, захотел бы вернуться в пещеру и освободить остальных своих товарищей по несчастью; но проблема в том, что они не захотели бы освободиться: при спуске в пещеру глазам освобожденного узника снова нужно было бы привыкнуть к темноте, а сам он со временем вновь был бы вовлечен в смехотворный процесс распознавания фигур на стене. И узники убили бы всякого, кто попытался бы их освободить.

Как всегда бывает с аллегориями, буквальная текстура платоновского повествования грозит превзойти ее более поздние толкования, так что нам постоянно приходится делать выбор: насколько буквально нам следует понимать буквальную текстуру? Какие черты нуждаются в интерпретации, а какие — просто детали воображения? Скажем, можно ли считать кукольников, которые имеют дело с фигурами, политическими манипуляторами, а Платона — тем, кто предложил также невыраженную явно теорию идеологического манипулирования, или же мы, пещерные люди, сами вводим себя в заблуждение? Однако здесь имеется более глубокая проблема, которую лучше всего можно выразить гегелевским языком. Можно, конечно, начать с наивного представления о людях, воспринимающих истинную реальность с ограниченной/искаженной точки зрения и тем самым выстраивающих в нашем воображении ложных идолов, которых мы принимаем за реальные вещи; проблема этого наивного представления состоит в том, что оно отводит нам внешнюю позицию нейтрального наблюдателя, который из своего безопасного места может сравнивать истинную реальность с ее искаженным (неверным) восприятием. Здесь упускается то, что все мы суть эти люди в пещере, — и как же тогда мы, погруженные в зрелище пещеры, можем как бы забраться себе на плечи и увидеть истинную реальность? Следует ли нам искать в этом царстве теней небольшие нестыковки, которые намекают, что принимаемое нами за реальность представляет собой искусственное зрелище (как в сцене из «Матрицы», в которой кошка дважды переходит через порог, что свидетельствует о сбоях в работе матрицы)? Как бы то ни было, нам, пещерным людям, приходится прилагать большие усилия, чтобы прийти к некоторому представлению о том, что такое «истинная реальность» за пределами пещеры, — истинная субстанция,предпосылканашего мира в этом смыслевсегда–уже положена,она представляет собой РЕЗУЛЬТАТ длительного процесса очищения, извлечения ядра реальности из нагромождения обманчивых теней.

Но, возможно, нам следует обратиться к другому подходу и прочесть притчу Платона как миф в леви–стросовском смысле, занявшись поисками крупиц значения не через его прямую интерпретацию, а скорее через помещение его в ряд вариаций, то есть через сравнение его с другими вариациями той же истории. Элементарная структура так называемого постмодернизма может быть на самом деле понята как сеть из трех способов инвертирования платоновской аллегории. Во–первых, имеет место инверсия значения основного источника света (солнце): что если этот центр является своеобразным «черным солнцем», ужасающей и чудовищной Злой Вещью, и поэтойсамой причине его невозможно вынести? Во–вторых, что если (следуя логике «Сфер» Петера Слотердайка) нам инвертировать значение пещеры: в открытом пространстве, на поверхности земли холодно и ветрено, жить там опасно, так что люди сами решили выкопать пещеру, чтобы найти пристанище/дом/сферу? В этом случае пещера кажется первым образцом построения дома, безопасного изолированного места обитания — построение своей пещеры и есть то, что отличает нас от животных, это первый акт цивилизации… Наконец, существует стандартная постмодернистская вариация: подлинный миф — это представление, что за пределами театра теней существует некая «истинная реальность» или центральное солнце. Согласно этой версии существуют только различные театры теней и их бесконечное взаимодействие. По–настоящему лакановский поворот истории состоял бы в том, что нам, сидящим в пещере, Реальное находящегося вне пещеры может явиться только в видетени тени,разрыва между различными формами или областями теней. Таким образом, в игре видимостей происходит не просто исчезновение субстанциальной реальности; скорее, в этом смещении сама несводимость видимости к своей субстанциальной опоре, ее «автономия» по отношению к ней, порождает собственную Вещь, истинную «реальную Вещь».

В своем «Быть никем» Томас Метцингер[146]предлагает еще одну вариацию от наук о мозге: Платон был прав — с оговоркой, чтов самой пещере никого нет (никакого наблюдающего субъекта).Пещера, скорее, проецируетсебя(всю свою машинерию) на экран: театр теней работает как самопредставление (самомоделирование) пещеры. Иными словами, наблюдающий субъект — это тоже тень, результат механизма представления: «Я» (the Self) означает тот способ, которым организм человека воспринимает себя, является себе, и за завесой самоявления нетникого,никакой субстанциальной реальности:.

«Иллюзия непреодолима. За каждым лицом стоит «я». Мы видим сигнал сознания в мигающем глазу и воображаем некое неосязаемое пространство за сводом черепа, освещенное меняющимися формами чувства и мысли, исполненное интенций.Сущность.Но что мы находим в этом пространстве за лицом, когда смотрим туда? Грубый факт наличия простой материальной субстанции: плоть и кровь, кость и мозг… Вы смотрите на вскрытую голову, наблюдая пульсацию мозга, наблюдая движение хирургического зонда, и вы полностью убеждаетесь в том, что там нет ничего, кроме этого. Там нет никого»[147].

Разве это не образцовый параллакс — этот абсолютный разрыв между опытом столкновенияскем–то и «ничем», которое находится за вскрытым черепом? Кажется, что в этой когнитивистской натурализации человеческого сознания описанный Фрейдом процесс последовательного унижения человека в современной науке достиг своего апогея.