Сталинизм, по–видимому, сталкивает нас с ярким примером избытка власти, власти как «избыточной» по своей природе. В своем анализе французской революции 1848 года (в «Восемнадцатом брюмера» и «Классовой борьбе во Франции») Маркс усложнил логику социального представительства (политические участники, представляющие экономические классы и силы) по–настоящему диалектическим образом, выходящим за пределы привычных представлений об этом «усложнении» (политическое представительство никогда не отражает социальную структуру непосредственно: один политический участник может представлять различные социальные группы; класс может отказаться от своего прямого представительства и оставить другому классу работу по обеспечению политико–юридических условий своего правления, подобно английскому капиталистическому классу, который оставил осуществление политической власти аристократии; и т. д.) и указывающим в направлении того, что более века спустя Лакан назвал «логикой означающего». Маркс писал по поводу «партии порядка», которая пришла к власти, когда революционныйOlan[478]завершился, что тайна ее существования…

«…раскрылась… — [и заключалась она в слиянии] коалиции орлеанистов и легитимистов в одну партию. Буржуазный класс распадался на две большие фракции, которые попеременно обладали монополией власти: крупные землевладельцы — в период Реставрации, финансовая аристократия и промышленная буржуазия — в период Июльской монархии. Бурбон — таково было королевское имя для преобладающего влияния интересов одной фракции; Орлеан — королевское имя для преобладающего влияния интересов другой фракции; только в безымянном царстве республики обе фракции могли отстаивать свои общие классовые интересы, стоя на равных началах у власти, не прекращая в то же время своего соперничества»[479].

В этом, таким образом, состоит первое усложнение: когда мы имеем дело с двумя или более социально–экономическими группами, их общий интерес может быть представлен только в виде отрицания их общей предпосылки — общим знаменателем обеих роялистских фракций является не роялизм, а республиканство. (И точно так же сегодня единственным политическим участником, который последовательно представляет интересы капитала как такового в его всеобщности, поверх его отдельных фракций, служит социал–демократия «третьего пути»…) Затем в «Восемнадцатом брюмера» Маркс показал анатомию «Общества 10 декабря», частной армии наполеоновских головорезов:

«Рядом с промотавшимися кутилами сомнительного происхождения и с подозрительными средствами к существованию, рядом с авантюристами из развращенных подонков буржуазии в этом обществе встречались бродяги, отставные солдаты, выпущенные на свободу уголовные преступники, беглые каторжники, мошенники, фигляры, лаццарони, карманные воры, фокусники, игроки, сводники, содержатели публичных домов, носильщики, писаки, шарманщики, тряпичники, точильщики, лудильщики, нищие — словом, вся неопределенная, разношерстная масса, которую обстоятельства бросают из стороны в сторону и которую французы называютla boheme…Бонапарт, становящийся во главе люмпен–пролетариата, находящий только в нем массовое отражение своих личных интересов, видящий в этом отребье, в этих отбросах, в этой накипи всех классов единственный класс, на который он безусловно может опереться, — таков подлинный Бонапарт, Бонапартsans phrase[480]»[481].

Логика «партии порядка» доведена здесь до своего радикального завершения: точно так же, как единственным общим знаменателем всех роялистских фракций служит республиканизм, единственным общим знаменателем всех классов служит экскрементальный избыток, отверженные/отбросы всех классов. То есть поскольку Наполеон III считал себя стоящим над классовыми интересами, выступающим за примирение всех классов, его непосредственной классовой основой мог быть только экскрементальный остаток всех классов, отверженный не–класс каждого класса. И, как замечает Маркс в другом пассаже, именно эта поддержка у «социальных изгоев» позволяет Наполеону изворачиваться, постоянно меняя свою позицию, представляя, в свою очередь, каждый класс по отношению ко всем остальным:

«Бонапарт в качестве исполнительной власти, ставшей самостоятельной силой, считает себя призванным обеспечить «буржуазный порядок». Сила же этого буржуазного порядка — в среднем классе. Он считает себя поэтому представителем среднего класса и издает соответственные декреты. Но, с другой стороны, он стал кое–чем лишь потому, что сокрушил и ежедневно снова сокрушает политическое могущество этого среднего класса. Он считает себя поэтому противником политической и литературной силы среднего класса»[482].

Но и это еще не все. Чтобы эта система работала, то есть чтобы Наполеон стоял над классами, а не действовал как прямой представитель всякого класса, он также должен действовать как представитель одного особенного класса: класса, который недостаточно конституирован, чтобы действовать в качестве единой силы, требующей активного представительства. Этим классом людей, которые не могут представлять себя и потому могут быть только представлены, является, конечно, класс парцельных (малоземельных. —Прим. ред.)крестьян:

«Парцельные крестьяне составляют громадную массу, члены которой живут в одинаковых условиях, не вступая, однако, в разнообразные отношения друг к другу. Их способ производства изолирует их друг от друга, вместо того чтобы вызывать взаимные сношения между ними… Они поэтому неспособны защищать свои классовые интересы от своего собственного имени, будь то через посредство парламента или через посредство конвента. Они не могут представлять себя, их должны представлять другие. Их представитель должен вместес темявляться их господином, авторитетом, стоящим над ними, неограниченной правительственной властью, защищающей их от других классов и ниспосылающей им свыше дождь и солнечный свет. Политическое влияние парцельного крестьянства в конечном счете выражается, стало быть, в том, что исполнительная власть подчиняет себе общество»[483].

Только вместе взятые, эти три черты образуют парадоксальную структуру популистско–бонапартистского представительства:парение надвсеми классами,перемещение междуними связаны с прямой опорой наотбросы/остатки всех классов,а также с отсылкой к классу тех, ктонеспособен действовать как коллективный участник и требующий политического представительства.Этот парадокс основывается на конститутивном избытке представления над представляемым. На уровне Закона государственная Власть всего лишь представляет интересы и т. д. своих подданных; она служит им, несет ответственность перед ними и контролируется ими; но на уровне изнанки Сверх–Я публичное послание ответственности и т. д. дополняется непристойным посланием безусловного осуществления власти: на самом деле меня не сдерживают никакие законы, я могу сделать с тобой ВСЕ, ЧТО ЗАХОЧУ, я могу относиться к тебе как к виновному, если я так решу, я могу уничтожить тебя, если я так скажу… Этот непристойный избыток служитнеобходимойсоставляющей понятия суверенитета (означающее которого является господствующим) — асимметрия является здесь структурной, то есть закон может поддерживать свою власть только в том случае, если субъекты слышат в ней отголосок непристойного безусловного самоутверждения.

Спартанское государство представляет собой чистое осуществление определенной формы социальной организации. Его пирамида социальной иерархии из трех каст (правящие воиныhomoi(«равные»), за ними шли ремесленники и торговцы, а в самом низу находились массы илотов, которые были просто рабами, занимавшимися физическим трудом) кристаллизует в себе историческую последовательность крепостничества, капитализма и эгалитарного коммунизма: в каком–то смысле Спарта была всеми тремя сразу — феодализм для низшего класса, капитализм для среднего класса и коммунизм для правящего. Этико–идеологические затруднения правителей представляют здесь особый интерес: несмотря на неограниченную власть, которой они пользовались, они вынуждены были жить не только в перманентном чрезвычайном положении, в войне со своими собственными подданными, но и так, словно их собственное положение было непристойным и незаконным. Скажем, во время военной подготовки подросткам сознательно давали мало еды, чтобы те крали ее; но если они попадались, их строго наказывали, но не за кражу, а за то, что онипопались,тем самым побуждая к развитию навыков незаметного умыкания. Или в вопросах брака: женатый солдат продолжал жить со своими товарищами в военных казармах, а свою жену он мог посещать только лишь тайком ночью, словно совершая тайный акт трансгрессии, нарушения закона. Наивысшим примером этой извращенной логики служит ключевое испытание молодых учеников: чтобы быть принятыми в общество взрослых мужчин, они должны были тайно убить какого–нибудь ни в чем не повинного илота — в правящем классе нарушение закона и закон, таким образом, непосредственно совпадали. Не служит ли это своеобразным извращенным осуществлением гегелевского понятия трех сословий рационального государства («субстанциальные» крестьяне, живущие во вселенной непосредственной нравственности, динамичные ремесленники и промышленники, движимые своим эгоцентричным индивидуальным интересом, государственная бюрократия как всеобщий класс) с любопытным поворотом: всеобщность «всеобщего класса»homoiсвязана с самоотрицанием и конфликтом с самим собой — вместо того чтобы жить в спокойной всеобщности, они жили в постоянной тревоге и чрезвычайном положении. Мы находим подобную парадоксальную модель, в которой власть считаетсебянезаконной непристойностью, в других крайних «тоталитарных» режимах, особенно в режиме красных кхмеров в Кампучии 1975–1979 годов, где наведение справок о структуре государственной власти считалось преступлением: вожди упоминались анонимно как «брат номер один» (конечно, Пол Пот), «брат номер два» и т. д.

Важный урок, который необходимо извлечь из этой чрезмерности, состоит в том, чтов ней раскрылась «истина» о власти КАК ТАКОВОЙ: что власть представляет собой непристойный избыток(над социальным телом). То есть было бы неверным противопоставлять сведение власти к непристойному избытку и «чистую» власть, которая функционировала бы без всякой непристойной опоры: суть скорее в том, что попытка установления «чистой» власти неизбежно превращается в свою противоположность — власть, которая вынуждена относиться к себе как к непристойному избытку. Раскол между публичным Законом и его непристойным дополнением со стороны Сверх–Я сталкивает нас с самим ядромполитико–идеологического параллакса:общественный закон и его дополнение со стороны Сверх–Я — это не две различные части законоустройства, а одно и то же «содержание» — достаточно небольшого смещения перспективы, чтобы величественный и безличный закон предстал перед нами в виде непристойной машиныjouissance.Небольшой сдвиг — и юридические правила, предписывающие наши обязанности и гарантирующие наши права, кажутся выражением безжалостной власти, послание которой к нам, ее подданным: «Я могу сделать с вами все что угодно!» Конечно, непревзойденным мастером параллаксного сдвига в отношении устройства законной власти был Кафка: «Кафка» — это не столько уникальный стиль письма, сколько странный невинный новый взгляд на устройство Закона, который осуществляет параллаксный сдвиг восприятия гигантской машинерии непристойногоjouissanceв том, что раньше казалось величественным зданием законного Порядка.