Самая удивительная особенность евхаристической литургии ранней церкви состояла в том, что от начала она мыслилась в терминахвидения.В Прологе четвертого Евангелия в рассуждениях о Логосе, ставшем плотью, используются обороты, заимствованные из языка пророков (έθεασάμεθα την δόξαν αύτοϋ — «мы видели славу Его»; Ин 1:14)[631]и напоминающие нам о видениях Моисея, Исайи и других. Контекст книги Апокалипсиса также визионерский, и она, вне всяких сомнений, связана с евхаристическим опытом[632]. Игнатий Антиохийский усматривает в евхаристии τύπος эсхатологической реальности, где епископ восседает на престоле Божьем[633]. Во все древние литургии включены слова Исайина видения, и в основание их положено τρισάγιον[634], тогда как византийская литургия представляет и изображает евхаристию как видение Царства[635].

Эта связь евхаристии с видением — самое убедительное доказательство того, что евхаристия — это мистический опыт церквиpar excellencé[636].Она есть то, потому что в ней сходятся все измерения экклезиологии «тела Христова», о которых мы говорили выше. Она «духовна», поскольку является приобщением иepiclesis, то есть одновременно любовью и свободой. Она эсхатологична, ибо в ней мы имеем происходящее всякий раз вновьсобытие, в котором предвосхищаются новые небеса и новая земля Царства. Вкушая евхаристическое тело, мы входим в новый эон, новую землю и новые небеса. И потому, в завершение литургии, мы восклицаем: «Видехом (заметьте: видение) свет истинный, прияхом Духа Небеснаго».

Печально сознавать, что в ходе истории визионерский характер евхаристии в богословии таинств был утерян. Это привело к существенной перемене в евхаристической мистике. Акцентироваться стала мистика исторического άνάμνησις в смысле психологического обращения к прошлому, в котором воспроизводилось заново событие минувшего, а не находило отражение чаяние грядущего. Поэтому не удивительно, что евхаристическая мистика приобрела черты, общие с языческими эллинистическими мистериями, совершенно чуждые святоотеческому пониманию μυστήριον. Неизбежным итогом было то, что евхаристическая мистика лишилась также своего общинного характера и стала предметом психологического опыта отдельного человека. Все это увело церковь от первоначального понимания евхаристии как мистического опыта церквиpar excellence.Евхаристический опыт был таким образом «одухотворен» в ошибочном смысле, он превратился в предмет единения с Богом посредством человеческого разума или «духа». «Тело Христово» утратило свою «телесность» и в смысле соборности, или общинности, и в смысле материальности. Созерцание славы преображенного творения перестало быть его целью, и оно стало средством бегства от материи и чувств[637]. Словом, евхаристический мистический опыт должен быть вновь соединен с иудеохристианской апокалиптической традицией, восходящей к древнееврейскому пророчеству. Именно так он станет библейским в глубочайшем смысле слова. «Φάρμακον άθανασίας» (лекарство бессмертия) следует рассматривать в контексте евхаристическогосообщества,служащего воплощением сообщества эсхатологического. Таков контекст упомянутого изречения Игнатия.

А сейчас представляется необходимым разъяснить значение символики в литургии. Бытует мнение, что евхаристическая мистика, особенно в православной традиции, прибегает к языку символов, жестов и т. д., с целью показать «духовные» реалии посредством материального. Лично я полагаю, что такой способ мышления, восходящий к Оригену и в конечном счете к греческой и платонической ментальности, совершенно чужд православной литургии[638]. Все жесты, цвета и т. д., используемые в литургии, используютсяпрообразно(typologically). Типологическая мистика стремится соединитьсобытияминувшего или настоящего с eschaton[639]; она не возводит ум к более высоким сверхчувственным реалиям посредством чувств. Типологическая мистика не оперирует шкалой ценностей, в которой материя служит лишь отправной точкой восхождения к идеальному миру, как прекрасное человеческое тело в платоновском смысле приобщения к миру идей. В литургии материя не есть «окно» в мир вещей более высокого порядка. Она — сама сущность преображенного космоса.

Эта типологическая мистика литургии настолько глубоко связана с библейским пророчеством, что мы не можем не упомянуть здесь о другом аспекте церковной мистики, а именнослове,и особенно о его пророческом изрекании.