1.

Учение Четвертого вселенского собора о Лице Иисуса Христа, как и вся святоотеческая христология, утрачивает всякий смысл, если она не связана с проблемойтварногои преодолением смерти. Если Христос предстает там как спаситель мира, то это не потому, что Он принес человечеству некий образец нравственности или учение; это потому, что Сам Он воплощает в Себе преодоление смерти, ибо в Его Лицетварноеот сего времени живет вечно. Каким образом? Халкидонский собор употребляет два наречия, которые представляются противоречащими одно другому и которые не означают ничего, если не рассматриваются в свете диалектикитварного — нетварного. Одно из этих наречий —adiairêtôs(нераздельно), другое —asynchytôs(неслиянно). В Лице Христатварноеинетварноебыли соединены «нераздельно», так что разделение оказывается недопустимым, но в то же время и «неслиянно», то есть не теряя своей идентичности и своего своеобразия.

Первое из этих наречий, «нераздельно», означает, что междутварныминетварнымне должно существовать никакой дистанции или разделения. Время и пространство, которые, как мы видели выше, воздействуют на природу творения как парадоксы, которые одновременно объединяют и разделяют, таким образом вызывая в то же самое время и существование, и несуществование (смерть), должны стать носителями только единения, а не разделения. Смерть не может быть побеждена, если не осуществлено это самое «нераздельно». Чем больше творение делает себя автономным и существует само по себе, тем больше ему угрожает смерть, поскольку, как мы видели, смерть обусловлена возможностью деления и разделения существ, которая вызвана «началом», правящим творением. Иными словами, для того чтобы жить,тварноедолжно пребывать в продолжительных и непрерывных (неразрывных) отношениях с чем–тонетварным,дабы преодолеть таким образом дистанцию, имеющую неизбежный источник в тварности, и дабы продолжительно сообщаться с чем–то, что находится вне его. Всякое тварное существо, которое не выходит из себя самого и не соединяется нераздельно с чем–то иным, уничтожается и умирает.

Однако если то, с чем оно соединяется, чтобы преодолеть смерть, само являетсятварным,как это происходит в биологической любви, оно не избегает смерти.Тварноесущество может сохраниться только тогда, когда соединено с чем–тонетварным.

Именно поэтому любовь, которая как раз и есть бегство существ вовне себя, чтобы преодолеть ограничения тварности и смерти, является существенным аспектом решения проблемы творения. Кто не любит, иными словами, кто не соединен «нераздельно» с чем–то вне себя, умирает. Только любовь, «нераздельное» единение с нетварным Богом, является залогом бессмертия, потому что всему тварному суждено погибнуть.

Именно это свободное единствотварногоинетварногокак способ преодоления смерти и воплощает в Себе Христос. Если отношениятварного — нетварного неявляются нерасторжимыми, значит, смерть не преодолена. Всякая «удаленность» человека от Бога производит смерть, говорит Златоуст[574]. Преодоление смерти предполагает единениетварногоинетварного.Таково значение слова «нераздельно».

Слово же «неслиянно» означает, что это единство, будучи совершенным и абсолютным, не подавляет того, что мы назвали диалектикой тварного — нетварного. Почему? И как нам понимать такой парадокс в существовании?

Прежде всего — почему. Из того, что было сказано до сих пор, явствует, что отношениятварного — нетварногодолжны всегда оставаться диалектическими, если существование — действительно дар свободы. Как только эта диалектика подавляется, мир и Бог неразрывно соединяются, бытие Бога так же, как и бытие мира, становится «продуктом» необходимости, а не свободы. Христология не отменяет этой диалектики. Лицо Христа не создает насильственным образом неповторимого и неизбежного единства божественного и человеческого,тварногоинетварного.Слово «нераздельно» не означает необходимости и подавления диалектики, то есть свободы. Слово «неслиянно» охраняет диалектикутварного — нетварного,иными словами, оно охраняет свободу, точно также, как «нераздельно» является залогом любви. Таким образом, говоря экзистенциальным языком, эти два наречия являются терминами, определяющими два важнейших и наивысших момента существования: свободу и любовь. Без любви, без выхода из эгоцентричности и самодостаточности бытия в движении единения с «иным» и, наконец, с «Иным»par excellence (Нетварным), нет никакого бессмертия. Однако без свободы, то есть без сохранения разнообразия и конкретной идентичности любящего и любимого, бессмертие также невозможно.

Соединивтварноеинетварное«неслиянно» и «нераздельно», Христос победил смерть, победой, которая является не «обязательным» событием для существования, но возможностью, завоеванной только свободой и любовью.

Эта победа достигнута в воскресении, без которого не может быть и речи о спасении, потому что смерть — проблема творения. «Если Христос не воскрес, — говорит святой Павел, — тщетна и вера ваша» (1 Кор 15:14). Христос — «Спаситель мира» не потому, что Он пожертвовал Собой на Кресте, таким образом изгладив грехи мира, но потому, что «Он воскрес, смертию смерть поправ». Запад (католики и протестанты) рассматривает проблему мира как проблему нравственную (нарушение заповеди и наказание), и для него средоточием веры и поклонения является Крест Христов. Православие же продолжает настаивать на том, что средоточием всей его жизни является воскресение, и именно потому, что для православия проблема тварного носит не нравственный характер, но онтологический; это проблема существования (а не красоты) мира, проблема смерти. И воскресение Христово было соделано сильным благодаря «нераздельному», но также и «неслиянному» единствутварногоинетварного; иными словами, благодаря любви, которая заставляеттварное и нетварноепреодолеть свои пределы и соединиться «нераздельно», и благодаря свободе, что означает:тварное и нетварное неутрачивают своих различий вследствие выхода за свои пределы в этом единстве, напротив, они удерживают их и таким образом сохраняют диалектические отношения.

2.

Итак, мы подощли к самой сути христологии. Христология будет оставаться догмой, лишенной экзистенциального значения до тех пор, пока не будет направлена в русло церковности и пока верующие не станут воплощать ее в жизнь. Что означают термины «нераздельно» и «неслиянно» вне опыта жизни церкви? Это — «догма», логическое (а скорее «металогическое» для верующих и абсурдное для неверующих) суждение, которое в лучшем случае можно принять, рассуждая о Самом Иисусе Христе, Кто был человеком и Богом, но которое не имеет отношения ни к кому из нас. В своем экклезиологическом значении, однако, эта догма выражает способ бытия. Именно тогда, когда церковь собирается для евхаристии, она более всего раскрывает великий христологический парадокс:тварноеинетварноесоединяются совершенным образом, не утрачивая при этом своих особенностей; и это происходит тогда, когда каждый член церкви, освобожденный от ига своей биологической ипостаси, соединяется с другими членами в отношениях неразрывного общения, из которого происходит особенность каждой личности, иными словами, истинная идентичность каждого. Всякое противоречие между «нераздельно» и «неразлучно» исчезает. Догма становится более «понятной» на экзистенциальном языке, оставаясь при этом всегда превыше всякого ума и понятий на языке логики, покоящейся на опыте неискупленного творения.

Опыт церкви — единственный путь, на котором экзистенциальное значение христологии становится реальностью. Вне опыта церкви любовь и свобода («нераздельно» и «неслиянно») разделяют и уничтожают друг друга.Эротическая любовь в своей биологической форме начинается с физического влечения, то есть с необходимости, и оканчивается биологической смертью, то есть разрушением особенности, того самого «неслиянно». Ничто так не «размывает» и так не губит особенности, как тело, ставшее прахом и рассеянными костями. Даже в своей эстетической форме (влечение к благу и прекрасному, классическое«kalos kagathos»)эротическая любовь также является любовью, которая уничтожает свободу и особенность, то самое «неслиянно», потому что она возникает от влечения кблагу(а значит, от необходимости) и оканчиваетсяидеей блага(а не конкретной личностью), соединяясь с гибельностью и уродством смерти, которая разрушает особенность и идентичность любимого.

Если мы уповаем на биологическую любовь и сентиментальную любовь, мы приходим к утрате свободы и особенности, то самое «неслияннно» тонет в «нераздельно» и все поглощается смертью. Если же мы захотим сохранить «неслиянно», нашу свободу, опираясь на наше биологическое существование, то потеряем любовь, «нераздельно», и, как это ни печально, все вновь окончится смертью. Чтобы сохранить своеобразие, мы отделяем себя от других, стремясь освободиться от иного, который более всего посягает на нашу свободу. Чем теснее мы соединяем два существа, приближаясь к точке «нераздельно», тем больше мы рискуем ихсмешать.В нашем биологическом существовании «нераздельное» единство находится в противоречии с нашим своеобразием относительно других, которое и есть то самое «неслиянно», так что в итоге мы ищем свободу в индивидуализме, который отсекает нас от других и обещает охранять нашу идентичность. Однако не является ли в конечном счете это отлучение от других, это самое «неслиянно» смертью? Смерть — это не только растворение существ и превращение их в единую, смешанную «сущность», другими словами, подавление «неслиянно», как мы видели выше. Она также является окончательным разлучением существ, утверждением «неслиянно». «Неслиянно» столь же смертоносно, как и «нераздельно», пока они обособлены одно от другого и абсолютно не отождествлены друг с другом. Свобода без любви приводит к смерти точно так же, как и любовь без свободы. Таково, к сожалению, существенное качество творения.

Чтобы избежать этойучасти,тварноедолжно заново родиться, то есть обрести новый способ бытия, новуюипостась.Не случайно христология Халкидона настаивает на том факте, что ипостась Христа — это ипостась вечного Сына в Святой Троице; иными словами, ипостась в нетварном Боге, а не человеческая, то есть тварная. Если бы ипостась Христа была тварной, то для Него смерть была бы столь же гибельной, а победа над смертью невозможной. То же касается и каждого человека. Если наша ипостась взята от нашего биологического рождения, то, как было показано выше, свобода и любовь — те два элемента существования — остаются обособленными друг от друга, а потом наступает смерть. Однако если только нам удастся обрести новую ипостась, если наша личностная идентичность, то, что делает нас личностями, сможет возникнуть от свободных отношений, которые любовны, и любовных отношений, которые свободны, то наша тварная природа, соединенная нераздельно и неслиянно с нетварным Богом, будет спасена от своей участи, смерти. Посредством Крещения, за которым следует евхаристия, церковь дарует нам такую возможность, поскольку она дает нам новую идентичность, глубоко укорененную в сетке взаимоотношений[575], которые не обязательны, как те, что формируют семью и общество, но свободны.

Для того чтобы мир жил и для того чтобы жил как уникальная и особенная личность каждый из нас, любовь и свобода, «нераздельно» и «неслиянно» христологии, должны отождествиться друг с другом. Что касается нашего существования, это означает, что они должны «воцерковиться», дабы питать новую и истинную жизнь в теле церкви и в теле евхаристии, где любовь возникает из свободы, а свобода проявляет себя в любви.