А теперь обратимся к следующему вопросу: Бог, сотворив мир, может ли дать ему погибнуть? Вопрос этот не праздный, и отвечаем мы на него, конечно, отрицательно; но это не означает, что, для того чтобы быть спасенным, мир приобрел при сотворении бессмертие по своей природе. Если бы такое произошло, не было бы никакой необходимости в вочеловечении Слова, как заключил св. Афанасий; будучи наделена бессмертием во время сотворения, согласно этому предположению, тварная действительность не была бы лишена спасения, что бы ни произошло (падение, грех и т. д.). К чему же тогда в этом случае все труды и скорби, сопряженные с вочеловечением? Если не опасность погибели творения побудила Слово облечься плотью, то что? Отпущение грехов? Но для этого достаточно было бы раскаяния: «Если же люди, вследствiе предшествовавшаго преступленiя, однажды сделались подвластнымиестественномутленiю… то чему иному надлежало совершиться? Или въ комъ иномъ была потребность… кроме Бога–Слова»[583]. Слово стало человеком, согласно св. Афанасию, по причине «угрозы погибели» (именно так я охарактеризовал смерть выше). Если смерть не была возвращением к «небытию», все могло бы разрешиться без необходимости вочеловечения.

Бог не даст смерти погубить творение. Но Он делает это не путем наделения природы тварного качеством бессмертия в момент ее создания; это в конечном счете превратило бы смерть в безопасное разложение, а вочеловечение Слова было бы с онтологической точки зрения бесполезной роскошью. Если бы это было так, смогли бы мы сказать, что «Бог есть любовь» и что Он никогда не покидает Свое творение? Угроза полного и абсолютного уничтожения, о которой я говорил выше, не может возобладать, но для того, чтобы это было так, необходимо, чтобы любовь Божья полностью лишила человека его свободы либо чтобы человек воспользовался своей богоданной свободой и избрал Христа. Относительно первого нужно сказать следующее: если кто–либо любит вас, а вы не желаете, чтобы этот человек вас любил, и если он упорно навязывает себя вам, он тем самым осуществляет эгоистичное принуждение — Бог так с людьми не поступает. Именно по этой причине о. Флоровский пишет: «И для твари не закрыт путь разъединения, путь погибели и смерти. Нет насилия благодати. И тварь может и в силах губить себя, способна, так сказать, на метафизическое самоубийство»[584]. Поэтому мы не можем, даже во имя любви к Богу, связывать тварное и нетварное вечными, естественными и необходимыми узами, которые устранили бы «угрозу уничтожения», то есть смерть. Бытие и небытие, жизнь и смерть по определению суть абсолютные противоположности.

Как жить миру в таких условиях? Я бы сказал, что ответ на этот вопрос дает христология, в которой акцент делается на воскресении. Не случайно это христология православия. Я подчеркивал это выше. Постараюсь сказать об этом чуть больше здесь, хотя верная трактовка данного предмета требует намного более детального рассмотрения. Я хотел бы высказать в этой связи лишь некоторые соображения, не прибегая к цитатам, поскольку данная тема подробно не обсуждалась в прошлом.

Однако, согласно с духом Предания, мы вправе — а пожалуй, даже обязаны — толковать веру отцов.

Смерть — противоположность и отрицание жизни. Это шаг к состоянию «небытия»,предшествовавшемутворению. Это наша отправная точка, и наш путь определяется пониманием творения как того, что было создано из абсолютного «небытия», а также убежденностью в свободе Бога, Который, как я подчеркивал выше, делает существование благодатью и безвозмездным даром. Если мы не начнем с этой отправной точки, то неизбежно придем заключению — если будем рассуждать логично, — что существование Бога и мира абсолютно необходимо. Конфликт между св. Афанасием и Платоном относительно догмы миротворения объясняется именно этими чрезвычайно глубокими причинами. По тем же самым причинам св. Афанасий упорно держался своего понимания смерти как возвращения к «небытию» и как естественного состояния тварного.

Начиная с этого положения, св. Афанасий продвигается к решению проблемы:

примечая и то, что все люди повинны смерти… (Слово) прiемлетъ на Себя тело… И это совершаетъ Оно по человеколюбiю для того, чтобы… людей обратившихся въ тленiе снова возвратить въ нетленiе, и оживотворить ихъ отъ смерти, присвоешемъ Себе тела и благодатiю воскресенiя уничтожая въ нихъ смерть, какъ солому огнемъ[585].

То есть вследствие вочеловечения и воскресения Слова «ныне, уже не какъ осужденные умираемъ, но, какъ имеющiе возстать, ожидаемъ общаго всехъ воскресенiя»[586].

Поэтому ключ к решению вопроса «Как мы можем избежать смерти, понимаемой как погибель?», заключается не в природе тварного и не в самом творении, но в воскресении Христа. Воскресение вырвало из смерти жало погибели. Благодаря воскресению мы отныне знаем, что творение будет жить.

Тот факт, что решение заключается в воскресении, а не в творении, охраняет определенные основополагающие принципы христианской веры; один из этих принципов — свобода. Во Христе творение спасается не по необходимости, как было бы, если бы бессмертие было естественным для тварного, и в частности для души. Христос как человек свободно соединяет тварное и нетварное. Подобным образом после Вознесения и Пятидесятницы Святой Дух соединяет святых с телом Христовым, взывая к их свободе. Таким образом, бессмертие — это от начала до конца плод свободы. Единство с телом воскресшего Христа делает святую евхаристию «лекарством бессмертия и противоядием, чтобы не умирать» (св. Игнатий). Но это единство постоянно предполагает свободу.

Другой принцип, охраняемый воскресением, состоит в спасенииматериального мира.Тот факт, что Господь воскрес, показывает, что свобода не может разрушить мир; но при всем том свободные существа не лишены тяготения к ничто, стремления, которому они могут решить последовать. Дьявол, являющийся воплощением этого выбораpar excellence, не утрачивает после воскресения своей свободы действовать с целью погубить творение и погубить себя как тварное существо. То же самое касается каждого личностного существа, которое желает подражать дьяволу. Однако весть о том, что единственное существо, а именно Христос, воскресло, имея в Себе тварную природу, еще более решительно доказывает, что стремление творения к уничтожению не реализовано и потерпело неудачу. На вопрос «Если смерть — уничтожение, разрушение и т. д., то что же происходит с человеком, который ищет смерти или принимает смерть как таковую?», ответ таков: этот человек остается навеки свободным в своем стремлении погубить себя и других. Но, будучи не способен достигнуть этого просто по причине существованияодногочеловека — а именно Христа — и прежде всего потому, что Он принял тварный мир в Своем теле, церкви, такой человек будет вечно мучим вследствие того, что его свобода не получит желаемого. Таким образом, слова Евангелия приобретают экзистенциальное (а не просто юридическое) значение: «И пойдут сии в муку вечную, а праведники в жизнь вечную» (ср. Мф 25:46). Ад — это экзистенциальное пространство, где содержатся все, кто желает погибели другим — и не может добиться этого, по причине воскресения. Ненависть — это предвкушение адаpar excellence. Однако — я особенно хочу подчеркнуть — все это не означает, что смерть не является, по определению, уничтожением. Напротив, это следует из того факта, что воскресение этогоодного человекалишило смерть ее цели, ее объекта, то есть творения. Если бы мы попытались определить, что такое смерть после воскресения Христа, то нужно было бы сказать: «это неосуществленная угроза уничтожения». Воскресение сделало смерть бездейственной. «Смерть! где твое жало?» (1 Кор 15:55): этот возглас не понять без торжества воскресения. Мы бы допустили множество ошибок, если бы приписали это самой природе творения. Именно на такой ошибке я попытался заострить внимание выше.

Более того, ошибка становится особенно опасной для нас, живущих во время перед вторым пришествием, потому что, если мы полагаемся на решение проблемы бессмертия души, которое лишает понятие смерти его небытийной составляющей, мы рискуем обессмыслить воскресениетела.Если мы примем идею, что смерть не угроза «уничтожения» (как я охарактеризовал ее здесь), но что она просто эпизод в ходе жизни, то мы не только не поймем причину вочеловечения, но и будем слепы, не сознавая, как люди — включая христиан — «живут» смертью; потому что даже христиане воспринимают смерть как нечто направленное на наше уничтожение. Если бы она не сохраняла эту цель всегда в глазах всех, то нам не нужно было бы просить Бога хранить вечно в памяти наших усопших. Быть хранимым в памяти у Бога означает жить и не умирать, а не просто блаженствовать или «покоиться». Если бы смерть не стремилась к уничтожению творения, нам больше не было бы нужды участвовать в божественной евхаристии, которая не просто «во оставление грехов», но также и «для вечной жизни», «лекарство бессмертия».

В заключение позволю себе отметить: если бы мы действительно поняли и уразумели, от чего Христос спас нас, — а именно это я и стремился донести до читателей, — то должны были бы признать, что Он спасает нас как раз от «небытия», предшествовавшего творению. Но мы никогда не поймем этого, если не свяжем понятие смерти с уничтожением; ибо если Христос спасает нас от чего–либо, то это от смерти[587].