Богословие, в отличие от других дисциплин, предметом которых является человек, сталкивается с фундаментальной методологической проблемой в своей попытке понять феномен человека. Эта проблема вызвана христианским пониманием грехопадения. Как бы мы ни пожелали истолковать грехопадение, факт остается фактом: есть нечто такое, что можно назвать «грехом» и что влечет за собой вопрос — является ли человек тем, что известно и воспринимаемо нами как «человек»[510]? Если мы отвечаем на этот вопрос утвердительно, значит, мы вынуждены признать, что грех не есть проблема антропологическая, а искупление от греха существенно не меняет наших представлений о человеке; по сути, если мы попытаемся сделать выводы из этого тезиса, то должны будем сказать, что не падший человек или человек, восстановленный искуплением, не есть, собственно говоря, «человек», но является чем–то вроде сверхчеловека. Если же мы не станем пытаться трактовать феномен человека в контексте греховного состояния, в каковом он пребывает, тогда как нам быть? Есть ли какой–либо угол зрения, под которым мы могли бы рассматривать феномен человека, кроме того, который позволяет намреальновидеть то, что воспринимается нами как человек?

Это затруднение становится еще более очевидным, когда мы задаемся вопросом о человеческой способности и человеческой неспособности. Ибо этот вопрос возникает вследствие того, что человеку сложно датьопределениесамому себе. Это вопрос, который может поставить только сам человек, и именно потому, что отличительной особенностью этого существа, похоже, является нежелание принять свои реальные ограничения и стремление преодолеть их. Таким образом, даже если мы рассматриваем феномен реального человека, какой известен нам по опыту, мы сталкиваемся с тем фактом, что большинство действий человека, осознанных или неосознанных, устремлено за пределы его реального состояния в движении, направленном на преодоление реальных человеческих ограничений. Это следует видеть не только во впечатляющей истории открытий и побед над природой, но и в обычнейшей повседневной борьбе человека за выживание, в которой он преодолевает все препятствия природного либо нравственного характера. Таким образом, эмпирический человек не является отражением реальности человека в ее полноте даже в чисто гуманистическом подходе к проблеме феномена человека. Рассуждаем ли мы в терминах естественных наук, о развитии человека, или в терминах общественных наук, о человеке развивающегося общества, факт остается фактом: эмпирический человек, в сущности, является «сырьем» для зарождения или сотворения реального человека. Только рассматривая эмпирического человека в определенном ракурсе, мы делаем его реальным человеком. Марксизм в наши дни открыто говорит о своих стремлениях выйти за пределы реальности и совершить прорыв к человеку лучшего образца[511].

Именно вследствие этой особенности феномена человека вопрос способности и неспособности человека оказывается вопросом многотрудным. Где именно мы можем провести разграничительную черту между способностью и неспособностью? Когда реальный человек перестает быть реальным, или, говоря прямо, когда человек прекращает быть человеком и становится чем–то иным — недочеловеком, сверхчеловеком или Богом?

Далее я буду говорить о двух возможных подходах к проблеме способности и неспособности человека в свете богословской дискуссии об отношениях между Богом и человеком. Я хотел бы подчеркнуть, что эти подходы соответствуют двум антропологическим методам, кардинально отличным в том, что касается изучения вопроса о способности и неспособности человека. Первый из них представляет собой попытку ответить на вопрос о человеческой способности и неспособностиинтроспективнымдвижением и в целом рассмотрением прежде всего феномена самого человека. Второй метод имеет в качестве предварительного условия — и о причинах этого будет сказано ниже — тезис, согласно которому о способности и неспособности человека в строгом смысле можно говорить, только если человек мыслится как неопределимое существо, которое может быть постигнуто только в свете его способности сообщаться с внечеловеческими реалиями. В конечном итоге дискуссия будет переведена в плоскость догматики и сопряжена с рядом строго богословских учений, таких как христология и пневматология.