Здесь вновь точку отправления должна дать нам история. Принято считать, что греческие отцы были платониками или аристотеликами в своем способе мыслить, однако если мы внимательно изучим их труды, нам станет ясно, что греческая философия интересовала их настолько же, насколько и различные еретические идеи их времени. Учение о Троице дало возможность каппадокийцам прямо и косвенно выразить в особенности свою дистанцированность от платонизма и таким образом представить новую философию.

Одна из ссылок на Платона, которую мы находим в трудах св. Григория Назианзина, заслуживает того, чтобы мы заострили на ней внимание. В одном из своих текстов он упоминает о том, что философ говорил о Боге как о чаше, преисполненной благостью и любовью; Григорий отвергает этот образ, поскольку, по его убеждению, в нем подразумевается процесс естественного, или сущностного, а значит, необходимого порождения существования. Григорий не хотел, чтобы рождение Сына или изведение Духа мыслилось в таких терминах, то есть в категориях сущностного развития (здесь, вероятно, мы можем наблюдать некоторое отступление от Афанасиевой идеи «плодоносной сущности Бога» ). Вместе с другими каппадокийцами он утверждал, чтопричина, илиaition, божественного существования — Отец, что означает Лицо, ибо так в Троице раскрывается принцип онтологической свободы. А в одном из своих богословских слов Григорий подхватывает доводы никейцев в защиту ортодоксии против арианского обвинения в том, что терминhomoousiosякобы указывает на необходимость в бытии Бога, и он развивает эти доводы намного больше, чем Афанасий (который сказал об этом совсем немного), подчеркивая рольОтцакак причины божественного бытия. Рождение (и изведение) является не необходимым, но свободным, поскольку, хотя есть одна воля, «согласная» (как сказал бы св. Кирилл Александрийский)[411]с божественной сущностью, есть и «волящий»(ho thelon)[412], и это — Отец. Говоря об Отце как о единственной причине божественного существования, каппадокийцы стремились понять свободу в онтологии, чего никогда не делали прежде древнегреческие философы.

Именно в свете этих соображений мы можем оценить два обстоятельства, которые становятся нам ясны в ходе изучения источников. Первое связано с одним «нюансом» в Никео–Константинопольском символе веры, которому обычно не придают значения специалисты по истории догматов (например, Келли)[413], считая его малозначимым. Я имею в виду тот факт, что Константинопольский собор 381 г. н. э., проходивший под знаком каппадокийского влияния, — Григорий Назианзин, тогдашний архиепископ Константинополя, некоторое время председательствовал на нем, — предпринял смелый шаг: он внес изменение в Никейский символ веры, где о Сыне говорилось как о происходящем «от сущности Отца»(ek tes ousias toupatms); теперь символ содержал простую формулировку: «от Отца»(ek toupatms).Это изменение, внесенное в текст символа в то время, когда споры велись из–за слов, не могло быть случайным. Оно ясно свидетельствует о стремлении каппадокийцев подчеркнуть, что источником и причиной Троицы является Лицо Отца, а не божественная сущность.

Второе обстоятельство касается смысла, который в конечном итоге стали вкладывать греческие отцы в терминmonarchia.ЕдиноеarchesБоге стали понимать онтологически, в терминах происхождения бытия, и стали относить к Лицу Отца. «Единый Бог» есть Отец[414], а не единая сущность, как сказали бы Августин и средневековые схоласты. Поэтому на месте единого Бога оказывается личность, Отец, и тут возникает своеобразный монотеизм, который не только согласуется с Библией, но и ближе к тринитарному богословию. Поэтому если мы желаем следовать за каппадо кийцами в их трактовке Троицы в связи с идеей единобожия, то должны принять онтологию, в основание которой положена личностность, то есть единство или инаковость, проистекающая из взаимоотношений, а не сущность, то есть самосуществующее и в конечном счете индивидуалистическое бытие. Философское затруднение, связанное с понятием Троицы, может быть разрешено или принято, только если сущность уступит место личностности как принципу причинности, илиarche, в онтологии.

Я назвал каппадокийцев революционными мыслителями в истории философии. Мы можем убедиться в этом, сделав небольшой экскурс в историю древнегреческой мысли и сопоставив ее с философией каппадокийцев.

Древнегреческая мысль во всех своих вариациях, со времен философов–досократиков и вплоть до неоплатоников, тяготела к превознесению «единого» над «многим». Во времена греческих отцов эта тенденция воплотилась в нескольких формах, одни из которых были в большей степени богословскими, другие — философскими. Говоря о богословской стороне вопроса, следует отметить, что господствовавшая во времена каппадокийских отцов языческая греческая философия, неоплатонизм, отождествляла «единое» с Самим Богом, считая множество существ, «многих», эманациями, в сущности, деградирующего характера, а возвращение души к «единому» посредством припоминания — целью и задачей всего существования. Ранее, в I столетии, Филон, деятельность которого послужила связующим звеном между классическим платонизмом и неоплатонизмом, оказал решающее влияние на дальнейшее развитие греческой мысли; он утверждал, что Бог — единственное истинное «единое», поскольку Он единственный, Кто истинно «один». Учение о святой Троице, разрабатываемое каппадокийцами, противоречило этому примату «единого» и превознесению его над «многими» в философии.

Что касается человеческого существования, то классическая греческая философия в ту эпоху трактовала природу как нечто более значимое, нежели конкретные лица. Взгляды, бытовавшие во времена каппадокийских отцов, имели своим источником либо платонизм, либо аристотелизм. В представлениях первой группы человеческая природа мыслилась как идеальное человечество,genos hyperkeimenon,образом которого является каждый человек, тогда как вторая группа придавала первостепенное значение субстрату рода человеческого,genos hypokeimenon,из которого появляется множество различных людей[415]. И в том и в другом случае человек, в разнообразии и множественности личностей, был подчинен необходимости — или примату — своей природы. Природа, или сущность, всегда предшествовала лицу (личности) в классической греческой мысли.

Каппадокийские отцы своим тринитарным богословием бросили вызов этому устоявшемуся философскому представлению. Они утверждали, что примат природы над лицом, или «единого» над «многими», объясняется тем обстоятельством, что человеческое существование —тварпоесуществование, то есть существование, имеющее начало, и его не следует возводить в метафизический принцип. Истинное бытие в его подлинном метафизическом состоянии, составляющее предмет внимания философииpar excellence,следует искать в Боге, в нетварном существовании Которого нет примата «единого», или природы, над «многими», или лицами. Способ существования Бога подразумевает одновременно бытие «единого» и «многих», а это значит, что онтологический примат в философии должен быть закреплен за категорией лица (личности).

Но это означало бы разрушить основополагающие принципы, на которых с самого начала зиждилась греческая философия.

В классической греческой мысли единичное лицо никогда не имело онтологической роли. Обладало значением в конечном итоге единство, или полнота бытия, в которой человек был лишь малой частью. Платон, говоря о единичном существе, поясняет: «Целое было приведено к бытию не ради тебя, но ты приведен к бытию ради него». С поразительным постоянством классическая греческая трагедия призывала человека — и даже богов — подчиниться порядку и правосудию, скрепляющим вселенную, дабы торжествовалkosmos(имеется в виду и естественный порядок, и надлежащее поведение). За многообразием существ, «многих», сокрыта одна причина(Логос),которая наделяет их значимостью в существовании. Никакое отступление «многих» или единичных существ от этой причины не может произойти без внесения расстройства в бытие, даже в само бытие этих единичных существ.

Тринитарное богословие каппадокийских отцов включало в себя философию, в которой единичное не было вторичным по отношению к бытию или природе; таким образом, оно былосвободнов абсолютном смысле слова. В классической мысли свобода была лелеема как качество личности, но не как онтологическая категория. Личность была свободна выражать свои взгляды, но в конечном итоге была обязана подчиниться общей причине (разуму), Гераклитовуxunos logos.К тому же возможность того, что личность могла бы поставить вопрос о своей свободе исходя изсамого своего существования,была совершенно немыслима в древней философии. По сути, впервые этот вопрос был поставлен уже в Новое время Достоевским и другими современными философами–экзистенциалистами. Слово «свобода» в древности всегда имело ограниченное нравственное значение и не было связано с вопросомбытиямира, что для греков было «данностью» и внешней реальностью. Напротив, для отцов бытие мира объяснялось свободой личности, Бога. Для святоотеческой мыслисвобода —«причина» бытия[416].

Каппадокийское богословие заострило внимание на этом принципе свободы как предпосылке бытия, заявив о том, что он относится и к бытию Самого Бога. Это было большой новацией каппадокийских отцов, даже если сравнивать это с наследием их христианских предшественников. Каппадокийские отцы впервые в истории связали с бытием Бога понятие причины (aition), и примечательно, что отнесли они его не к «единому» (природа Бога), но кличности, Отцу. Последовательно проводя четкое различие между природой Бога и Богом как Отцом, они полагали, чтопричиной бытия Бога является Лицо Отца,а не единая божественная сущность. Таким образом, они отдали онтологический приоритет личности и освободили существование от логической необходимости сущности, «самосуществующего». Это был революционный шаг в философии, антропологические последствия которого не должны остаться незамеченными.