1.

Существование — плод свободы. Тот факт, что мирсоздани не является вечным, поскольку в своей основе — абсолютно онтологически — начался с «ничто», означает, что он мог бы и не существовать. Это заставляет нас заключить, что существование мира и наше существование не обязательно и не самообъяснимо, но является плодом свободы. Если бы мир был вечен, он просто существовал бы; мы не задавались бы вопросом, почему он существует. Единственный естественный вопрос в этом случае звучал бы так: «Почему он существует таким или иным образом, в той или иной форме?» Это был бы научный вопрос о том, как применять различные законы, управляющие вселенной. Для науки существование мира в абсолютном смысле слова аксиоматично[572], это исходное положение, которое должно непременно быть принято, для того чтобы можно было успешно исследовать мир. Но это онтологическая непременность удаляется и исчезает с того самого момента, когда вводится диалектикатварного — нетварного.

Говорить, что мир мог бы и не существовать, означает, что для нас существование — дар свободы, благодати. Творение и благодать таким образом совпадают.

Благодаря такому представлению о мире наша жизнь приобретает одно весьма определенное качество. Осознание того, что мое существование — дар, наполняет мое сердце благодарностью, как только я ловлю себя на мысли, что существую. Таким образом, осознание бытия и онтология становятсяевхаристическимиесамом глубоком смысле слова: деяние благодати, благодарения. То, что в литургической жизни церкви так скоро было названо «евхаристией», было связано от начала с диалектикойтварного — нетварного.Любопытно отметить, что некоторые древние литургии не упоминают благодарения за дар пришествия и искупительного свершения Христова (см., например,Поучения св. Кирилла Иерусалимского). В то же время нет таких литургических молитв, которые не включали бы в себя прежде всего благодарения за самое существование, за тот факт, что мир существует. Следствием этого является весьма определенное отношение к жизни и такой тип человека, который не считает своей собственностью ничего из того, чем он обладает, но связывает все с кем–то иным; который благодарен за все и не мыслит в терминах «обладания правами». Все это порождает взаимоотношения и жизнь благодати, преодолевающиеэго,индивидуализм и всякое чувство «собственного превосходства» или вожделения; такой человек готовблагодарить,жертвовать всем своим существом, бороться с самой смертью и совершить акт самоотдачи в осуществлении свободы, подобный акту, который привел его бытие к существованию. Знание того, что наше существование есть дар свободы, а не является «вечной» и самоочевидной реальностью, не только избавляет нас в философском и интеллектуальном от–ношении от рабства мышления в терминах обязательных «аксиом» и логических «категорий»; оно освобождает нас от порабощения в самом нашем существовании, порабощения, порожденного биологической необходимостью и ее инстинктами. Так мы научаемся благодарить за дар существования, не порабощаясь ему; мы можем дорожить им и можем свободно пожертвовать им. Именно такотносятсяк жизни мученики и святые, так относится к ней церковь, и такое отношение вытекает из диалектикитварного — нетварного.

2.

Существованию неизменно угрожает смерть. Это второе последствие диалектикитварного — нетварного, и оно такое же существенное, как и первое. То, что мирсоздан,иными словами, «было время, когда его не было», означает не просто, что он мог бы и не существовать. Это также означает, что мир мог в любой момент прекратить существовать. Абсолютное ничто, «небытие», являющееся принципом существования творения, не подавляется автоматически фактом существования: напротив, оно непрестанно пронизывает его и проникает в него. То, чтотварно, по самой своей природе,смертно (св. Афанасий)[573]. Поэтому невозможно представить себе, что Бог мог внедрить в природу творения «деятельную и действенную энергию», побуждение, движение либо какую бы то ни было силу или импульс, с тем чтобы закрепить за творением качество вечного существования. Такая ущербная разновидность аристотелианства, часто вводимая богословами при истолковании отцов, таких как св. Максим Исповедник, является, по сути, отрицанием диалектикитварного — нетварногои даже отступлением от духа отцов; это в действительности означает, что то, чтосотворено,обладает в своей природе — даже если это дано Богом — возможностью самосуществования. Тогда выходит, что акт творения наделил самую природу мира некоей «тварной благодатью», — представление, породившее бессчетное множество заблуждений в средневековом западном богословии.

Нет, в основетварного,от природы, нет никакой силы жить вечно; Хайдеггер весьма точно охарактеризовал это как «бытие–к–смерти». Для нас бытьтварнымиозначает, что мы смертны и находимся под угрозой полного и абсолютного уничтожения. Угроза смерти — угроза ничто, абсолютного ничто и «небытия», другими словами, возвращения к состоянию, предшествовавшему сотворению мира. Этой угрозы, перед которой стоит всетварное,невозможно избежать с помощью «внутренней силы», присущей природетварного.Мы, по своей природе, приходим в мир как смертные люди; биологически мы умираем в тот самый момент, когда рождаемся. Весь мир — в силу того самого факта, что онсоздан, —погибает существуя и существует погибая: его жизнь и наша не является «истинной жизнью».Тварное, по своей природе, трагично, потому что его существование определяется парадоксальным синтезом двух элементов, абсолютно взаимоисключающих, а именно — жизни и смерти, бытия и небытия, и все потому, что его бытие имело начало, «отправную точку». Все существа, составляющие бытиетворения,определяютсяначалом, —факт, неизбежно создающий дистанцию в отношениях между существами и приводящий к возможности сложения и разложения, абсолютного отчуждения, а также абсолютного разделения между существами, которое мы собственно и называемсмертью.Пространство и время, исключительно характеризующиетварное,являются самим выражением этого парадокса. Посредством времени и пространства все мы общаемся друг с другом, сплетая вместе нить жизни; но те же самые время и пространство разделяют нас острым лезвием смерти. Как жетворениюпреодолеть это, свою трагедию; как ему победить смерть?

Диалектикатварного — нетварногозаведомо исключает некоторые решения, которые появлялись в истории богословия и философии. Так, мы не можем сказать, что смерть преодолена благодаря бессмертию души, даже если предположить, что это бессмертие — дар, данный человечеству Богом. Независимо от того, что даеттварномувозможность существовать продолжительно и «естественно», это нарушает диалектические отношения между тварным и нетварным, делает тварное чем–то «божественным» по своей природе, что ведет к обязательному бессмертию. Христианское богословие часто попадало в ловушку такого «решения», которое не согласуется с истинным духом отцов.

Не может привести к преодолению смерти и «нравственное» или «юридическое» решение. Это решение порождено западным реализмом и было принято современным пиетизмом, представляющим собой нечто чуждое православной традиции, но тем не менее проникающее в православный мир, что не может не внушать опасений. В основе этого решения лежит убеждение, что тварное может улучшить себя, стать лучше, даже стать совершенным, говоря языком пиетизма, «усовершиться», взращивая в себе добродетели и исполняя естественный или божественный закон. Нет, смерть так не победить. Единственное, что оказывается преодоленным в таком подходе, это помышления о проблеме смерти; осознание трагической действительности и недопустимости смерти — вот то, что в этом случае исчезает. Пиетизм создает людей, которые не испытывают ни возмущения, ни негодования по поводу смерти, потому что находят убежище в своей вере в бессмертие души, которой утешают себя и других, и потому что абсолютизируют мораль до такой степени, что полагают, будто бессмертие приобретается добродетелью.

Смерть естественна для творения, и она не преодолевается никаким усилием или способностью самого тварного. Моралью творение улучшает себя, но не спасает себя от смерти; а идея бессмертия души, делая существование обязательным, просто смягчает трагический аспект смерти тела, самой формы творения, которое смерть грозит увлечь в несуществование. Чем больше человечество негодует перед лицом смерти — и горе нам, если мы прекращаем в этом случае негодовать, — тем больше мы будем стремиться преодолеть творение, совсем не так, как Платон и пиетисты разных мастей. Диалектика тварного —нетварногоспособствует поддержанию огня этого негодования в человеческом сознании, потому что она считает, что существование — дар, вызывающий благодарность и покорность, дар, который именно потому, что это благодать и свобода, не может сам по себе существовать вечно. Мирсоздантак, что не может существовать сам по себе, но он настолько любим Богом, что должен жить. Смерть, «последний враг» существования, должна быть преодолена.