1.

Существование — плод свободы. Тот факт, что мир создан и не является вечным, поскольку в своей основе — абсолютно онтологически — начался с «ничто», означает, что он мог бы и не существовать. Это заставляет нас заключить, что существование мира и наше существование не обязательно и не самообъяснимо, но является плодом свободы. Если бы мир был вечен, он просто существовал бы; мы не задавались бы вопросом, почему он существует. Единственный естественный вопрос в этом случае звучал бы так: «Почему он существует таким или иным образом, в той или иной форме?» Это был бы научный вопрос о том, как применять различные законы, управляющие вселенной. Для науки существование мира в абсолютном смысле слова аксиоматично[572], это исходное положение, которое должно непременно быть принято, для того чтобы можно было успешно исследовать мир. Но это онтологическая непременность удаляется и исчезает с того самого момента, когда вводится диалектика тварного — нетварного.

Говорить, что мир мог бы и не существовать, означает, что для нас существование — дар свободы, благодати. Творение и благодать таким образом совпадают.

Благодаря такому представлению о мире наша жизнь приобретает одно весьма определенное качество. Осознание того, что мое существование — дар, наполняет мое сердце благодарностью, как только я ловлю себя на мысли, что существую. Таким образом, осознание бытия и онтология становятся евхаристическимие самом глубоком смысле слова: деяние благодати, благодарения. То, что в литургической жизни церкви так скоро было названо «евхаристией», было связано от начала с диалектикой тварного — нетварного. Любопытно отметить, что некоторые древние литургии не упоминают благодарения за дар пришествия и искупительного свершения Христова (см., например, Поучения св. Кирилла Иерусалимского). В то же время нет таких литургических молитв, которые не включали бы в себя прежде всего благодарения за самое существование, за тот факт, что мир существует. Следствием этого является весьма определенное отношение к жизни и такой тип человека, который не считает своей собственностью ничего из того, чем он обладает, но связывает все с кем–то иным; который благодарен за все и не мыслит в терминах «обладания правами». Все это порождает взаимоотношения и жизнь благодати, преодолевающие эго, индивидуализм и всякое чувство «собственного превосходства» или вожделения; такой человек готов благодарить, жертвовать всем своим существом, бороться с самой смертью и совершить акт самоотдачи в осуществлении свободы, подобный акту, который привел его бытие к существованию. Знание того, что наше существование есть дар свободы, а не является «вечной» и самоочевидной реальностью, не только избавляет нас в философском и интеллектуальном от–ношении от рабства мышления в терминах обязательных «аксиом» и логических «категорий»; оно освобождает нас от порабощения в самом нашем существовании, порабощения, порожденного биологической необходимостью и ее инстинктами. Так мы научаемся благодарить за дар существования, не порабощаясь ему; мы можем дорожить им и можем свободно пожертвовать им. Именно так относятся к жизни мученики и святые, так относится к ней церковь, и такое отношение вытекает из диалектики тварного — нетварного.

2.

Существованию неизменно угрожает смерть. Это второе последствие диалектики тварного — нетварного, и оно такое же существенное, как и первое. То, что мир создан, иными словами, «было время, когда его не было», означает не просто, что он мог бы и не существовать. Это также означает, что мир мог в любой момент прекратить существовать. Абсолютное ничто, «небытие», являющееся принципом существования творения, не подавляется автоматически фактом существования: напротив, оно непрестанно пронизывает его и проникает в него. То, что тварно, по самой своей природе, смертно (св. Афанасий)[573]. Поэтому невозможно представить себе, что Бог мог внедрить в природу творения «деятельную и действенную энергию», побуждение, движение либо какую бы то ни было силу или импульс, с тем чтобы закрепить за творением качество вечного существования. Такая ущербная разновидность аристотелианства, часто вводимая богословами при истолковании отцов, таких как св. Максим Исповедник, является, по сути, отрицанием диалектики тварного — нетварного и даже отступлением от духа отцов; это в действительности означает, что то, что сотворено, обладает в своей природе — даже если это дано Богом — возможностью самосуществования. Тогда выходит, что акт творения наделил самую природу мира некоей «тварной благодатью», — представление, породившее бессчетное множество заблуждений в средневековом западном богословии.

Нет, в основе тварного, от природы, нет никакой силы жить вечно; Хайдеггер весьма точно охарактеризовал это как «бытие–к–смерти». Для нас быть тварными означает, что мы смертны и находимся под угрозой полного и абсолютного уничтожения. Угроза смерти — угроза ничто, абсолютного ничто и «небытия», другими словами, возвращения к состоянию, предшествовавшему сотворению мира. Этой угрозы, перед которой стоит все тварное, невозможно избежать с помощью «внутренней силы», присущей природе тварного. Мы, по своей природе, приходим в мир как смертные люди; биологически мы умираем в тот самый момент, когда рождаемся. Весь мир — в силу того самого факта, что он создан, — погибает существуя и существует погибая: его жизнь и наша не является «истинной жизнью». Тварное, по своей природе, трагично, потому что его существование определяется парадоксальным синтезом двух элементов, абсолютно взаимоисключающих, а именно — жизни и смерти, бытия и небытия, и все потому, что его бытие имело начало, «отправную точку». Все существа, составляющие бытие творения, определяются началом, — факт, неизбежно создающий дистанцию в отношениях между существами и приводящий к возможности сложения и разложения, абсолютного отчуждения, а также абсолютного разделения между существами, которое мы собственно и называем смертью. Пространство и время, исключительно характеризующие тварное, являются самим выражением этого парадокса. Посредством времени и пространства все мы общаемся друг с другом, сплетая вместе нить жизни; но те же самые время и пространство разделяют нас острым лезвием смерти. Как же творению преодолеть это, свою трагедию; как ему победить смерть?

Диалектика тварного — нетварного заведомо исключает некоторые решения, которые появлялись в истории богословия и философии. Так, мы не можем сказать, что смерть преодолена благодаря бессмертию души, даже если предположить, что это бессмертие — дар, данный человечеству Богом. Независимо от того, что дает тварному возможность существовать продолжительно и «естественно», это нарушает диалектические отношения между тварным и нетварным, делает тварное чем–то «божественным» по своей природе, что ведет к обязательному бессмертию. Христианское богословие часто попадало в ловушку такого «решения», которое не согласуется с истинным духом отцов.

Не может привести к преодолению смерти и «нравственное» или «юридическое» решение. Это решение порождено западным реализмом и было принято современным пиетизмом, представляющим собой нечто чуждое православной традиции, но тем не менее проникающее в православный мир, что не может не внушать опасений. В основе этого решения лежит убеждение, что тварное может улучшить себя, стать лучше, даже стать совершенным, говоря языком пиетизма, «усовершиться», взращивая в себе добродетели и исполняя естественный или божественный закон. Нет, смерть так не победить. Единственное, что оказывается преодоленным в таком подходе, это помышления о проблеме смерти; осознание трагической действительности и недопустимости смерти — вот то, что в этом случае исчезает. Пиетизм создает людей, которые не испытывают ни возмущения, ни негодования по поводу смерти, потому что находят убежище в своей вере в бессмертие души, которой утешают себя и других, и потому что абсолютизируют мораль до такой степени, что полагают, будто бессмертие приобретается добродетелью.

Смерть естественна для творения, и она не преодолевается никаким усилием или способностью самого тварного. Моралью творение улучшает себя, но не спасает себя от смерти; а идея бессмертия души, делая существование обязательным, просто смягчает трагический аспект смерти тела, самой формы творения, которое смерть грозит увлечь в несуществование. Чем больше человечество негодует перед лицом смерти — и горе нам, если мы прекращаем в этом случае негодовать, — тем больше мы будем стремиться преодолеть творение, совсем не так, как Платон и пиетисты разных мастей. Диалектика тварного — нетварного способствует поддержанию огня этого негодования в человеческом сознании, потому что она считает, что существование — дар, вызывающий благодарность и покорность, дар, который именно потому, что это благодать и свобода, не может сам по себе существовать вечно. Мир создан так, что не может существовать сам по себе, но он настолько любим Богом, что должен жить. Смерть, «последний враг» существования, должна быть преодолена.