Арианство появилось не как гром среди ясного неба. Его возникновение было сопряжено с проблемой, которая стала чрезвычайно важной, как только церковь попыталась донести Евангелие до образованных и любящих философствовать греков поздней Античности. Эту проблему можно свести к вопросу отношений между Богом и миром. В какой мере эти отношения диалектические? Для древних греков мир и Бог были связаны друг с другом неким онтологическим сродством (syggeneia). Идею этой близости выражали либо с помощью понятия «ум» (Nous), присущего и Богу, «Nous» par excellence, и человеку, либо посредством понятия «разум» (Logos), каковое со временем стали трактовать — особенно это касалось стоицизма — как связь, одновременно космическую и божественную, которая объединяет Бога и мироздание[441]. Попытки, подобные тем, что предпринял Иустин, отождествить Христа, Логос четвертого Евангелия, с Логосом греков, были чреваты затруднением, которое оставалось незамеченным до тех пор, пока не была поднят вопрос об отношениях между Богом и миром как отношениях диалектических[442]. Многие поколения после Иустина могли мыслить о Логосе (Христе) как о проекции (προβολή) Бога, всегда так или иначе связанного с существованием мира[443]. Попытка Оригена вновь «втиснуть» существование Логоса в бытие Самого Бога не особенно помогла разрешить затруднение[444], поскольку он допускал мысль о предвечном творении, отчего возникал вопрос, не следует ли понимать Логос в терминах вечности, связанной с этим предвечным существованием мира[445].

Вот почему и ариане, которые хотели, чтобы Логос был связан с творением, а не с бытием Бога, и их противники могли черпать вдохновение у Оригена и ссылаться в своих доводах на него.

Таким образом, арианство выдвинуло на первый план философскую проблему онтологических отношений между Богом и миром, вынудив церковь глубже, чем когда–либо прежде, осознать, что нет никакой онтологической syggeneia между Богом и миром, между тварным и нетварным, и что между тем и другим нет чего–либо среднего. Никакое существо не может быть одновременно тварным и нетварным; Логос либо тварный, либо нетварный; смешивать творение и Творца означает совершать непростительную теологическую и логическую ошибку[446]. Ариане и никейцы, судя по всему, пришли к негласному соглашению относительно следующего методологического принципа: считалось доказанным, что Христос — Бог, если доказано, что Он не может быть творением, и наоборот.

Хорошо известно, как никейские богословы и сам Афанасий пытались выразить эту диалектику тварного и нетварного. И именно с этой целью в ход были пущены термины, несущие в себе идею сущности (ousia, physis). Мир обязан своим существованием воле (βούλησις) Бога, а не Его сущности. Логос обязан своим существованием сущности Бога; Он homoousios с Ним — следовательно, Он не есть творение[447]. Сущность была высшей онтологической категорией, которая указывала на то, что нечто есть и в то же время есть то, что есть, а не что–либо иное[448]. Афанасий и никейцы пользовались этим термином не для того, чтобы создать умозрительное или метафизическое богословие, как, очевидно, полагают некоторые историки; с его помощью они выражали предельную диалектику божественного и тварного. Слово homoousios следует понимать не как положительное утверждение о Божьем бытии, а скорее как отрицательное суждение, указывающее на то, чем появляется Логос, а именно – творением. Оперируя субстанциалистской фразеологией вне контекста диалектики тварного — нетварного и превращая ее в основание божественной метафизики, богослов вырывает ее из первоначального контекста. Это, как мы увидим, имеет непосредственное отношение к учению о Духе.