Надѣюсь, что читатели наши помнятъ удары, посыпавшіеся на невиннаго пони, по дорогѣ въ Гоггльстокъ. Впрочемъ, самъ пони тутъ не очень пострадалъ. Его кожа была не такъ нѣжна какъ сердце миссъ Робартсъ. Онъ набилъ себѣ животикъ овсомъ и другими лакомствами, и потому, когда его задѣвалъ хлыстикъ, онъ только отряхалъ ушки и пускался скакать во весь опоръ шаговъ на двадцать, чтобъ увѣрить свою госпожу, что ему очень больно. Но собственно, не ему всѣхъ больнѣе приходилось отъ этихъ ударовъ.

Люси была принуждена признаться,-- принуждена, силою собственнаго чувства и невозможностью согласиться съ тѣмъ, что лорду Лофтону было бы очень хорошо жениться на Гризельдѣ Грантли,-- она была принуждена признаться, что она въ лордѣ Лофтонѣ принимаетъ такое же горячее участіе, какъ будто бы онъ былъ ей родной братъ. Она и прежде часто себѣ говорила этой даже гораздо больше этого. Но теперь она громко высказала это своей невѣсткѣ; она знала, что ея слова не пропущены мимо ушей, что они приняты къ свѣдѣнію, что они дали поводъ къ нѣкоторой перемѣнѣ въ обращеніи съ нею. Фанни стала очень рѣдко упоминать при ней о жителяхъ Фремле-Корта; о самомъ лордѣ Лофтонѣ она не говорила никогда, если ея не вынуждалъ на это Маркъ. Люси нѣсколько разъ старалась поправить дѣло, сама заговаривала о молодомъ лордѣ шутливымъ и даже насмѣшливымъ тономъ; она издѣвалась надъ его страстью къ охотѣ, захотѣла даже подшутить надъ его любовью къ Гризельдѣ. Но попытка вышла неудачная; она сама видѣла, что не могла обмануть Фанни, а что касается до Марка, она подобными выходками могла бы только раскрыть ему глаза, а не продлить его невѣдѣніе. Итакъ она перестала хитрить понапрасну, и не произносила уже имени лорда Лофтона. Она чувствовала, что выдала свою тайну.

Въ это время, двумъ сестрамъ часто случалось оставаться наединѣ; чаще чѣмъ когда-либо съ тѣхъ поръ какъ Люси поселилась у брата, леди Лофтонъ уѣхала въ Лондонъ, и ежедневныя посѣщенія въ Фремле-Кортъ почти прекратились; а Маркъ большую часть времени проводилъ въ Барчестерѣ; повидимому, ему много было дѣла и хлопотъ прежде чѣмъ онъ могъ занять мѣсто въ капитулѣ. Онъ тотчасъ же вступилъ въ должность, то-есть говорилъ проповѣди въ продолженіи мѣсяца, и по воскресеньямъ участвовалъ съ большимъ достоинствомъ въ утреннемъ богослуженія.

Онъ покуда еще не переселился въ Барчестеръ, потому что домъ не былъ готовъ, по крайней мѣрѣ, онъ ссылался на эту причину. Мебель и вещи доктора Стангопа, прежняго бенефиціанта, еще не были увезены, и по всей вѣроятности въ перевозкѣ ихъ должно было провзойдти нѣкоторое замедленіе, потому что кредиторы предъявили на нихъ притязанія. Это обстоятельство могло показаться очень непріятнымъ человѣку, который горѣлъ бы нетерпѣніемъ воспользоваться прекраснымъ домомъ, предоставленнымъ ему щедростію прошедшихъ поколѣній; но мистеръ Робартсъ иначе смотрѣлъ на это дѣло. Онъ готовъ былъ хоть на цѣлый годъ оставить домъ въ распоряженіи семейства доктора Стангопа или его кредиторовъ. Такимъ образомъ, ему удалось провести первый мѣсяцъ отсутствія отъ фремлейской церкви, не обративъ на себя вниманія леди Лофтонъ, тѣмъ болѣе что леди Лофтонъ все это время жила въ Лондонѣ. Это обстоятельство также не мало способствовало тому, что нашъ молодой бенефиціантъ больше прежняго радовался своему новому мѣсту.

Итакъ, Фанни и Люси часто оставались вдвоемъ; не мудрено, что у Люси, отъ полноты сердца, являлась потребность высказываться. Сперва, когда она оглянулась на себя и на свои чувства, она твердо рѣшилась скрыть ихъ отъ всѣхъ постороннихъ глазъ. Она рѣшилась никогда ни за что не признаваться въ своей любви; но не хотѣлось ей также "вянуть и молчать", и чахнуть въ цвѣтѣ лѣтъ отъ несчастной страсти. У нея достанетъ силъ скрывать эту любовь во глубинѣ своего сердца, бороться съ нею, наконецъ побѣдить, уничтожить се, не выдавъ никому своей тайны. У нея достанетъ силъ, при встрѣчѣ съ лордомъ Лофтономъ, спокойно пожать ему руку; она заставитъ себя отъ души полюбить его жену, только бы эта жена не была Гризельда Грантли. Таковы были ея намѣренія и рѣшенія, но не прошло недѣли, какъ они разсыпались въ прахъ и развѣялись но вѣтру.

Разъ въ дождливую погоду, онѣ просидѣли вдвоемъ почти цѣлый день, и такъ какъ Маркъ былъ отозванъ на обѣдъ къ декану въ Барчестеръ, то онѣ отобѣдали пораньше, вмѣстѣ съ дѣтьми, держа ихъ на колѣняхъ и помогая имъ кушать. Такъ обыкновенно обѣдаютъ дамы, когда мужья ихъ отлучаются. Подъ вечеръ, когда дѣтей увели, онѣ сидѣли вмѣстѣ въ гостиной, и мистриссъ Робартсъ, въ пятый разъ послѣ описанной нами поѣздки въ Гоггльстокъ, стала выражать свое желаніе быть чѣмъ-нибудь полезною семейству Кролея, а въ особенности маленькой Гресъ, которая, съ своими неправильными греческими глаголами, показалась ей особенно жалка.

-- Не знаю какъ бы это устроить, сказала мистриссъ Робартсъ.

Но малѣйшій намекъ на эту поѣздку въ Гоггльстокъ всегда наводилъ Люси на предметъ, поглощавшій ее въ то время. Припоминалось ей, какъ она хлыстомъ ударила лошадку, а потомъ полушутливымъ, но все же не довольно равнодушнымъ тономъ, извинилась и объяснила причину досады. И потому, она въ эту минуту не приняла въ судьбѣ Гресъ Кролей такого живаго участія, какого можно было отъ нея ожидать.

-- Да какъ это знать? сказала Люси.

-- Я объ этомъ думала всю дорогу отъ Гоггльстока сюда, сказала Фанни:-- вопросъ въ томъ: что можемъ мы для нея сдѣлать?

-- Именно, сказала Люси, припоминая тотъ самый поворотъ въ дорогѣ, гдѣ она призналась, что очень любитъ лорда Лофтона.

-- Еслибы мы могли взять ее къ себѣ на мѣсяцъ или два, а потомъ отправить ее въ школу или пансіонъ. Но мистеръ Кролей не согласится, чтобы мы платили за ея ученіе.

-- Я сама думаю, что онъ не согласится, проговорила Люси, и мысли ея улетѣли далеко отъ мистера Кролея и его дочки.

-- А иначе мы бы рѣшительно не знали что съ нею дѣлать; не правда ли?

-- Конечно, не знали бы.

-- Нельзя же бѣдную дѣвочку держать здѣсь въ домѣ, когда некому ею заняться. Вѣдь Маркъ ужь не сталъ бы учить ее греческимъ спряженіямъ, ты это знаешь.

-- Да, врядъ ли.

-- Люси, ты рѣшительно меня не слушаешь, и вѣрно ничего не поняла изъ того, что я тебѣ говорю. Ты вѣрно не знаешь даже, о чемъ идетъ рѣчь.

-- Какже, какже.... о Гресъ Кролей; если хочешь, я попробую давать ей уроки; но только я сама не знаю ничего.

-- Я совсѣмъ не объ этомъ говорю; я ни за что бы не захотѣла наложить на тебя такую обязанность. Но ты могла бы обо всемъ этомъ потолковать со мной, помочь мнѣ совѣтомъ...

-- Потолковать? Я очень рада. О чемъ же была рѣчь? Ахъ да! Гресъ Кролей. Ты не знаешь, кто станетъ учить ее греческимъ спряженіямъ.... Ахъ, милая Фанни! не сердись на меня, у меня такъ болитъ голова.

И Люси бросилась на диванъ, схватившись обѣими руками за голову.

Мистриссъ Робартсъ тотчасъ же подбѣжала къ ней.-- Милая, дорогая Люси, отчего это у тебя такъ часто болитъ голова? Прежде съ тобою этого не бывало.

-- Оттого что я совсѣмъ сбилась съ толку, совсѣмъ поглупѣла,-- да не обращай на меня вниманія. Будемъ говорить о бѣдной Гресъ. Нельзя ли нанять для нея гувернантку?

-- Я вижу, что ты нездорова, Люси, сказала мистриссъ Робартсъ, заботливо глядя ей въ лицо:-- что съ тобою, душа моя? Не случилось ли чего-нибудь?

-- Случилось! Нѣтъ, не случилось ничего, ничего такого о чемъ бы стоило говорить. Иногда мнѣ хочется вернуться въ Девонширъ, и тамъ остаться навсегда. Я могла бы пожить у сестры, а потомъ нанять квартиру въ Эксетерѣ.

-- Вернуться въ Девонширъ! воскликнула мистриссъ Робартсъ въ изумленіи; ей показалось, что ея золовка съ ума сошла.-- Отчего ты хочешь уѣхать отъ насъ? Развѣ тебѣ здѣсь не хорошо? Развѣ ты здѣсь не дома.

-- Я сама не знаю чего мнѣ хочется. О Фанни, Фанни, какое я глупое, безтолковое созданіе! Какая я была дура! Нѣтъ, не могу я здѣсь остаться, лучше мнѣ было бы не пріѣзжать сюда. Да, да, гораздо лучше, хотя ты на меня смотришь такими страшными глазами.

Она вскочила и кинулась на шею къ невѣсткѣ.

-- Не притворяйся, будто бы ты обижаешься. Ты знаешь, что я люблю тебя; ты знаешь, что я могла бы прожить съ тобою цѣлый свой вѣкъ, и съ каждымъ днемъ все больше къ тебѣ привязываться, но....

-- Неужели Маркъ сказалъ тебѣ что-нибудь?

-- Нѣтъ, нѣтъ, ни слова, ни полслова. Совсѣмъ не то. Ахъ, Фанни!

-- Я кажется угадываю въ чемъ дѣло, проговорила мистриссъ Робартсъ, тихимъ, дрожащимъ голосомъ, грустно взглянувъ на Люси.

-- Конечно, угадала; ты конечно знаешь все, съ самаго того дня какъ мы съѣздили вмѣстѣ въ Гоггльстокъ. Я увѣрена была, что ты знаешь; поэтому ты боишься произносить при мнѣ его имя. А я... я настолько умѣю хитрить, что Марка обмануть могу, но съ тобою все мое притворство напрасно. Ну, окажи, не лучше мнѣ уѣхать въ Девонширъ?

-- Милая, милая Люси...

-- Не правду ли я говорила, что нужно было къ нему привязать ярлыкъ? О Боже мой! Какія же мы всѣ дуры! Каково подумать, что дюжина ласковыхъ словъ меня такъ сбила, перевернула такъ, что я и земли не чувствую подъ собой! А я-то такъ гордилась собственною силой, я такъ была увѣрена, что не позволю себѣ никакой глупой сентиментальности! Я хотѣла его любить какъ любитъ его Маркъ, какъ ты его любишь...

-- Я не стану его любить, если ты слышала отъ него такія вещи, которыя бы не слѣдовало ему говорить тебѣ.

-- Да этого не было.-- Она остановилась и подумала съ минуту.-- Нѣтъ, этого не было. Онъ мнѣ не сказалъ ни одного слова, которымъ ты могла бы остаться недовольною. Развѣ только то, что онъ называлъ меня Люси; да и тутъ виновата я, а не онъ.

-- Но ты сейчасъ говорила про ласковыя слова.

-- Фанни, ты не имѣешь понятія, какая я дура, сумашедшая! Эти ласковыя слова, на которыя я намекала, были такого рода, какія онъ говоритъ тебѣ, освѣдомляясь о коровѣ, которую онъ выписалъ тебѣ изъ Ирландіи, или Марку, разспрашивая его объ ушибенной ногѣ нашего Понто. Онъ говорилъ мнѣ, что зналъ папеньку, что учился въ университетѣ вмѣстѣ съ Маркомъ, что онъ такъ друженъ со всѣми вами, что и мнѣ слѣдуетъ съ нимъ подружиться. Нѣтъ, онъ ни въ чемъ не виноватъ; вотъ всѣ ласковыя рѣчи, которыя меня погубили. Но мать его точно знаетъ жизнь и людей! Чтобы не погибнуть, мнѣ бы слѣдовало и не смотрѣть на него.

-- Однако, милая Люси...

-- Я знаю, что ты хочешь сказать, и напередъ со всѣмъ соглашаюсь. Онъ вовсе не герой; въ немъ нѣтъ ничего необыкновеннаго; я отъ него не слышала ни одного мудраго изреченія, не подмѣтила въ немъ никакого поэтическаго порыва. Онъ все свое время посвящаетъ на то, чтобы стрѣлять бѣдныхъ птицъ или травить несчастныхъ лисицъ или зайцевъ; онъ, безъ сомнѣнія, ни малѣйшаго подвига не совершилъ на своемъ вѣку. А между тѣмъ...

Фанни была такъ озадачена словами и тономъ золовки, что рѣшительно не знала какъ ей отвѣчать.

-- Онъ отличный сынъ, сказала она наконецъ.

-- Только не тогда, когда отправляется въ Гадеромъ-Кассль. Я тебѣ скажу, что я въ немъ нашла: у него тонкая, стройная нога, гладкій лобъ, веселый взглядъ и бѣлые зубы. Развѣ возможно не пасть ницъ передъ такимъ соединеніемъ всѣхъ совершеяствъ? Но я, можетъ-быть, устояла бы противъ нихъ, Фанни. Я знаю, что меня покончило. Его титулъ меня сгубилъ. Я до сихъ поръ ни разу не говорила съ настоящимъ лордомъ. О Боже мой! что я была за дура, за сумашедшая!

И она залилась слезами.

Мистриссъ Робартсъ, по правдѣ сказать, не вполнѣ понимала страданія бѣдной Люси. Она видѣла, что горе ея непритворно, но, съ другой стороны, Люси такъ насмѣшливо отзывалась о себѣ и о своихъ чувствахъ, что слушающему невольно приходило сомнѣніе, серіозно ли она говоритъ. Вообще, мистриссъ Робартсъ отчасти озадачивали шутливыя выходки Люси, такъ что она не знала какимъ тономъ на нихъ отвѣчать. Но теперь, видя Люси въ слезахъ, взволнованную и разстроенную, Фанни не могла долѣе молчать.

-- Милая Люси, сказала она:-- не говори такъ; все устроится и поправится; все уладится, когда никто ни въ чемъ не виноватъ.

-- Можегъ-быть. Я знаю одно, Фанни: я не потерплю этого стыда. Я не позволю себѣ ослабѣть, и выдержу до конца.

-- Выдержишь что, душа моя?

-- Эту борьбу. Вотъ теперь, въ эту минуту, я не въ силахъ встрѣтиться съ лордомъ Лофтономъ. Я бы убѣжала и спряталась, еслибъ онъ явился сюда, я не посмѣла бы выходить изъ дому, еслибы знала, что онъ тутъ, въ Фремлеѣ.

-- Однако ты никому не выдала своей тайны?

-- Можетъ-быть; мнѣ самой кажется, что я довольно удачно хитрила и притворялась; но, Фанни, ты не все еще знаешь, и не можешь, не должна знать все.

-- Но ты же мнѣ говорила, что между вами ровно ничего не было.

-- Говорила я это? Что жь? я тебѣ не солгала. Я и теперь повторю, что онъ мнѣ не сказалъ ни одного слова, за которое можно было бы винить его. Нельзя же его упрекнуть за то... Но бросимъ это! Я тебѣ скажу, на что я рѣшилась. Я объ этомъ думала цѣлую недѣлю... но только мнѣ пришлось бы сказать Марку...

-- На твоемъ мѣстѣ я бы ему все разказала...

-- Какъ, Марку? Если ты сдѣлаешь это, Фанни, я никогда, никогда, никогда больше не стану говорить съ тобою. Неужели ты способна выдать меня, когда я тебѣ довѣрилась какъ родной сестрѣ?

Мистриссъ Робартсъ пришлось объяснить, что она вовсе не имѣла намѣренія сама сказать Марку что бы то ни было; въ добавокъ Люси взяла съ нея обѣщаніе -- никогда, ничего не говорить мужу, безъ особаго ея разрѣшенія.

-- Я хочу поступать въ общину, сказала Люси.-- Ты знаешь что такое эти общины?

Мистриссъ Робартсъ увѣрила ее, что знаетъ очень хорошо, и Люси продолжала:

-- Годъ тому назадъ, я не постигала возможности избрать себѣ такую жизнь, но теперь мнѣ кажется, что это для меня одно спасеніе. Я буду себя морить голодомъ, буду себя бичевать, пока не получу обратно мой смыслъ, мою потерянную душу.

-- Душу, Люси! повторила мистриссъ Робартсъ, почти съ испугомъ.

-- Ну хорошо, сердце, если тебѣ это больше нравится.

-- Но я терпѣть не могу толковать про сердце. Мнѣ дѣла нѣтъ до моего сердца. Я бы съ радостью отдала его, этому ли молодому франту или всякому другому, еслибы только я могла читать, и говорить, и гулять, и спать, и ѣсть, не чувствуя безпрестанно, что меня что-то давитъ здѣсь, здѣсь, здѣсь!

И она прижала руку къ груди.

-- Что это со мною дѣлается, Фанни? Отчего я такъ ослабѣла, что почти не могу ходить? Отчего я не въ силахъ двѣ минуты сряду заняться книгой? Отчего я не могу написать двухъ строчекъ? Отчего всякій кусокъ, который я хочу проглотить, останавливается у меня въ горлѣ? О Фанни! какъ ты думаешь, ножки его погубили меня или его титулъ?

Несмотря на свое горе,-- она точно была огорчена,-- мистриссъ Робартсъ не могла не улыбнуться. Въ самомъ дѣлѣ, въ тонѣ и взглядѣ Люси много было комическаго. Она такъ сама старалась выставить себя въ смѣшномъ видѣ!

-- Смѣйся надо мной, говорила она:-- ничто для меня не будетъ такъ полезно, какъ голодъ и вериги. Говори мнѣ, что глупо и низко влюбляться въ человѣка оттого только, что онъ хорошъ собой и носитъ знатное имя.

-- Да не изъ-за этого же ты въ него влюбилась? Въ лордѣ Лофтонѣ много другихъ качествъ поважнѣе этихъ; и если говорить откровенно, милая Люси, меня нисколько не удивляетъ, что онъ могъ тебѣ понравиться, но только... только...

-- Только что? Говори прямо, и не бойся, чтобъ я разсердилась, если ты хорошенько разбранишь меня.

-- Я, признаюсь, полагала, что ты столько благоразумна и осторожна, что не влюбишься въ молодаго человѣка, пока онъ самъ не признался тебѣ въ любви...

-- Осторожна! Да, именно, тутъ нужна была осторожность, но не съ моей, а съ его стороны. Осторожна! Развѣ я не была осторожна, пока вы всѣ не сблизили меня почти насильно съ нимъ? Развѣ ты не помнишь, какъ долго я отказывалась отправляться въ Фремле-Кортъ? А потомъ, когда меня притащили туда, развѣ я не забилась въ уголъ какъ дура, развѣ я не думала про себя, что я тамъ не на своемъ мѣстѣ? Леди Лофтонъ сама старалась вызвать меня на разговоръ, а потомъ стала предостерегать меня... а потомъ... Но неужели все должно преклоняться передъ прихотями леди Лофтонъ? Неужели я должна жертвовать собою для нея? Я не искала знакомства съ леди Лофтонъ и ни съ кѣмъ изъ ея семейства.

-- Мнѣ кажется, что тутъ не за что упрекать леди Лофтонъ, и вообще никого ни въ чемъ упрекнуть нельзя.

-- Ну да, конечно; я сама во всемъ виновата; хотя, клянусь тебѣ, я рѣшительно не вижу гдѣ собственно я ошиблась, когда я свернула съ прямаго пути. Одинъ разъ только я поступила не хорошо, и въ этомъ одномъ я не раскаиваюсь.

-- Что же ты сдѣлала, Люси?

-- Я солгала ему.

Мистриссъ Робартсъ совершенно потерялась во мракѣ и. чувствуя это, не знала что сказать, что посовѣтовать сестрѣ. Люси сначала объявила,-- такъ по крайней мѣрѣ поняла ее мистриссъ Робартсъ,-- что между ею и лордомъ Лофтономъ ровно ничего не происходило кромѣ самыхъ обыкновенныхъ разговоровъ, а теперь она себя обвиняла въ обманѣ, да еще прибавила, что объ этомъ обманѣ нисколько не сожалѣетъ!

-- Солгала? повторила мистриссъ Робартсъ.-- Я не повѣрю, чтобы ты способна была солгать!

-- А между тѣмъ я это сдѣлала, и еслибъ онъ опять явился сюда и возобновилъ прежній разговоръ, я бы ему повторила то же самое, что сказала тогда. Я бы сдѣлала это непремѣнно; а въ противномъ случаѣ, я знаю, всѣ бы противъ меня возстали. Ты сама бы отъ меня отшатнулась... Милая, безцѣнная Фанни, покажи, какъ бы ты на меня посмотрѣла, еслибы ты въ самомъ дѣлѣ была мною недовольна?

-- Развѣ я могу быть недовольна тобою, Люси?

-- Но еслибъ я сказала ему всю правду, ты была бы недовольна, я это знаю. Скажи сама, Фанни... но нѣтъ, нечего тебѣ и говорить. Вѣдь собственно я поступила такъ не изъ боязни тебя, ни даже изъ боязни ея, хотя, Богъ знаетъ, какъ трудно было бы мнѣ вынести отчужденіе, всѣхъ близкихъ мнѣ.

-- Я рѣшительно не понимаю тебя, Люси. Какую же правду или неправду могла ты сказать ему, если между вами были только самые обыкновенные разговоры?

Люси встала съ дивана, и раза два прошлась по комнатѣ. Мистриссъ Робартсъ, конечно, волновало любопытство -- свойственное женщинѣ, хотѣлъ было я сказать, но лучше скажу, свойственное роду человѣческому; да притомъ, она любила Люси какъ родную сестру. Ее волновали и любопытство, и тревога, и она молча смдѣла на своемъ мѣстѣ, не сводя глазъ съ золовки.

-- Развѣ я сказала какіе были у насъ разговоры? сказала наконецъ Люси.-- Нѣтъ, Фанни, ты меня не такъ поняла, и этого не говорила... Ахъ, да! помню, про корову и про собаку!... Да, точно, все это правда. Я тебѣ говорила, что такими-то нѣжными рѣчами онъ меня отуманилъ. Но потомъ, онъ мнѣ говорилъ и другое.

-- Что же онъ сказалъ тебѣ, Люси?

-- Мнѣ и самой хотѣлось бы повѣрить тебѣ все, сказала Люси и стала на колѣни передъ мистриссъ Робартсъ, улыбаясь сквозь слезы.-- Но я не знаю еще, могу ли я на тебя положиться. Я ни за что не выдала бы повѣренной мнѣ тайны. Я все разкажу тебѣ, Фанни, если ты обѣщаешь не измѣнить мнѣ. Но если ты не увѣрена въ себѣ, если ты не въ силахъ скрыть что бы то ни было отъ Марка, то лучше оставить этотъ разговоръ.

Мистриссъ Робартсъ становилось страшно. До сихъ поръ, съ самаго дня свадьбы, не прошло у ней въ головѣ ни единой мысли, которой бы она не повѣрила Марку. Теперь она была такъ изумлена, такъ поражена, что не знала, въ правѣ ли она выслушивать признаніе, которое она обязана скрыть отъ брата Люси -- отъ собственнаго мужа. Но кто же когда-нибудь отказывался выслушать тайну, тѣмъ болѣе тайну романическую? Какая сестра на это способна? Итакъ, мистриссъ Робартсъ обѣщала гробовое молчаніе, приглаживая рукою волоса Люси, цѣлуя ея въ лобъ и глядя ей въ глаза, которые, какъ радуга, еще ярче сіяли сквозь слезы.

-- Что же онъ сказалъ тебѣ, Люси?

-- Что? Онъ просилъ меня выйдти за него замужъ; больше ничего.

-- Лордъ Лофтонъ сдѣлалъ тебѣ предложеніе?

-- Да, онъ мнѣ сдѣлалъ предложеніе; тебѣ кажется это невѣроятнымъ, не такъ ли? Ты не можешь даже вообразить себѣ такую вещь?

Люси опять встала, кровь бросилась ей въ лицо, при мысли о насмѣшкахъ и попрекахъ, которые могли бы на нее посыпаться, и которыми она сама себя осыпала.-- А между тѣмъ это не сонъ, продолжала она:-- мнѣ кажется, что онъ точно сдѣлалъ мнѣ предложеніе.

-- Тебѣ кажется, Люси!

-- Я даже въ томъ увѣрена.

-- Порядочный джентльменъ не сталъ бы дѣлать тебѣ формальное предложеніе такимъ образомъ, чтобъ у тебя могло остаться сомнѣніе насчетъ его намѣреній.

-- Сомнѣнія у меня не осталось никакого. Онъ просто и прямо предложилъ мнѣ свою руку. Я сказала только, не приснилось ли мнѣ все это.

-- Люси!

-- Нѣтъ, это не былъ сонъ. Здѣсь, на этомъ самомъ мѣстѣ, онъ разъ двѣнадцать просилъ меня сдѣлаться его женою. Я помню, что онъ стоялъ вотъ на этой арабескѣ ковра,-- не позволишь ли ты мнѣ вырѣзать ее и сохранить на память?

-- И что же ты отвѣчала ему?

-- Я ему солгала, и сказала, что не люблю его.

-- Ты ему отказала?

-- Да, я отказала богатому лорду. Вѣдь это довольно отрадная мысль, не правда ли, Фанни? Грѣшно ли было съ моей стороны сказать ему неправду?

-- Но отчего же ты отказала ему?

-- Отчего? Можешь ли ты спрашивать? Подумай только, каково бы мнѣ было отправиться въ Фремле-Кортъ, и между разговоромъ объявить миледи, что я сговорена съ ея сыномъ. Подумай о леди Лофтонъ. Но дѣло не въ этомъ, Фанни. Еслибъ я думала, что онъ будетъ счастливъ, женившись на мнѣ, я бы всѣмъ пренебрегла ради его, даже твоимъ гнѣвомъ,-- а я знаю, что ты разсердилась бы. Ты бы почла чуть не за святотатство съ моей стороны выйдти за мужъ за лорда Лофтона; признайся, что такъ?

Мистриссъ Робартсъ рѣшительно не знала что сказать, не знала даже что подумать. Ей нужно было хорошенько на досугѣ все обсудить, обо всемъ поразмыслить, а тутъ Люси ожидала отъ нея немедленнаго совѣта. Если лордъ Лофтонъ точно любилъ Люси Робартсъ и былъ любимъ ею, почему бы имъ не соединиться бракомъ? А между тѣмъ она чувствовала, что это будетъ, хотя бы и не святотатство, какъ говорила Люси, но очень непріятно и неудобно. Что станетъ говорить, что станетъ думать и чувствовать леди Лофтонъ? Что станетъ она говорить или думать о томъ домѣ, изъ котораго упалъ на нее такой страшный ударъ? Не будетъ ли она обвинять викарія и его жену въ самой черной неблагодарности? Не сдѣлается ли жизнь въ Фремлеѣ совершенно невыносимою?

-- Я такъ удивлена, что не знаю что сказать мистриссъ Робартсъ.

-- Да, оно точно изумительно. Онъ вѣрно это сдѣлалъ въ припадкѣ безумія; это единственное для него извиненіе. Не знаешь, бывали уже такого рода случаи въ ихъ семействѣ?

-- Какъ? случаи сумашествія? спросила мстриссъ Робартсъ совершенно серіозно.

-- Да, какъ ты думаешь, вѣдь онъ съ ума сошелъ что сдѣлалъ мнѣ предложеніе? Но ты не вѣришь, я вижу; а между тѣмъ это сущая правда... Вотъ здѣсь именно, онъ говорилъ, что не тронется съ мѣста, пока я не повѣрю его любви и не дамъ ему согласія. Не знаю, почему я замѣтила, что обѣ его ноги стояли вотъ въ этой клѣткѣ ковра.

-- И ты ему отказала?

-- Да, я и слышать нечего не хотѣла. Вотъ видишь, я стояла здѣсь, и положа руку на сердце,-- онъ самъ этого потребовалъ,-- сказала ему, что не могу его любить.

-- А потомъ?

-- Потомъ онъ ушелъ, точно убитый горемъ. Онъ уходилъ такъ тихо и медленно, какъ будто бы онъ былъ самый несчастный въ мірѣ человѣкъ. На минуту я ему повѣрила, и готова была воротить его. Но нѣтъ, Фанни, не думай, что я такъ тщеславна и самонадѣянна. Онъ вѣрно не успѣлъ дойдти до воротъ сада, какъ уже благодарилъ Бога за свое избавленіе.

-- Этому я не повѣрю.

-- Но я въ томъ убѣждена. Я подумала также о леди Лофтонъ. Каково мнѣ было бы вынести ея презрѣніе, ея упреки? Она стала бы обвинять меня, что я завлекла ея сына и хитростью овладѣла его сердцемъ. Нѣтъ, я знаю, что такъ лучше; но скажи мнѣ, всегда ли грѣшно солгать, или иногда цѣлью оправдываются средства? Слѣдовало ли мнѣ сказать ему всю правду и признаться ему, что я готова была цѣловать землю, на которой онъ стоялъ?

Но мистриссъ Робартсъ не бралась рѣшить такой тонкій богословскій вопросъ. Она не винила сестру за ея благонамѣренную ложь, но не бралась также вполнѣ оправдать ее. Люси слѣдовало тутъ обратиться къ собственной совѣсти.

-- Но что же мнѣ дѣлать теперь? спросила Люси прежнимъ траги-комическимъ тономъ.

-- Что дѣлать? повторила мистриссъ Робартсъ.

-- Да, нужно же мнѣ рѣшиться на что-нибудь! Еслибъ я была мущина, я бы, конечно, отправилась въ Швейцарію или еще подальше куда-нибудь. Но что дѣлаютъ дѣвушки въ подобныхъ случаяхъ? Кажется, въ нашъ вѣкъ уже не принято умирать съ горя?

-- Люси, я убѣждена, что ты ни сколько не любишь его. Еслибы ты была въ него влюбена, ты не стала бы говорить такимъ тономъ.

-- Вотъ, вотъ, именно! Это единственная моя надежда. Еслибъ я могла смѣяться надъ собой до тѣхъ поръ какъ тебѣ сдѣлается совершенно невѣроятнымъ, чтобъ я имѣла къ нему хотя искру чувства, я сама, мало-по малу, перестала бы этому вѣрить. Но, Фанни, это не легкое дѣло. Еслибъ я могла голодать, лишать себя всего, вставать до свѣту, дѣлать какую-нибудь грубую работу, чистить посуду и подсвѣчники,-- это было бы для меня спасеніемъ. Я уже достала себѣ кусокъ дерюги и собираюсь въ нее наряжаться.

-- Ты опять шутишь, Люси.

-- Нѣтъ, смыслъ моихъ словъ очень серіозенъ. Какъ мнѣ дѣйствовать на свое сердце, если не черезъ посредство моей плоти и крови?

-- Развѣ ты не молилась Богу, чтобъ Онъ послалъ тебѣ силу вынести это испытаніе?

-- Но въ какія же слова облечь мнѣ свою молитву? Какими даже словами опредѣлить мнѣ свои желанія? Я не вижу, въ чемъ собственно должна я упрекать себя. Я смѣло говорю, что въ этомъ дѣлѣ я не чувствую за собою никакой вины. Я только убѣдилась, что я совершенная дура.

Уже совсѣмъ стемнѣло, или по крайней мѣрѣ показалось бы совершенно темно въ комнатѣ для человѣка, вновь вошедшаго въ нее. Но пока онѣ тутъ сидѣли и разговаривали, глаза ихъ привыкли къ окружавшему мраку, и еще долго бы такъ просидѣли онѣ, еслибы передъ домомъ не раздался топотъ лошади.

-- Это Маркъ, воскликнула Фанни, и бросилась къ колокольчику, чтобы велѣть подать свѣчи.

-- Я думала, что онъ вечеръ проведетъ въ Барчестерѣ.

-- Я сама такъ думала, но онъ говорилъ, что можетъ-быть вернется. Что намъ дѣлать, если онъ еще не пообѣдалъ?

Я полагаю, что это первая мысль любящей жены, когда мужъ ея возвращается домой: "Пообѣдалъ ли онъ? Что мнѣ ему подать къ обѣду? О, Боже милостивый! въ домѣ нѣтъ ничего, кромѣ холодной говядины!" Но на этотъ разъ, хозяинъ дома отобѣдалъ и вернулся къ женѣ въ самомъ веселомъ расположеніи духа, навѣянномъ отчасти добрымъ виномъ, которымъ угостилъ его деканъ.

-- Я говорилъ имъ, сказалъ онъ,-- что они могутъ оставить домъ за собою на слѣдующіе два мѣсяца, и они на это согласились.

-- Это очень пріятно, сказала мистриссъ Робартсъ.

-- И, кажется, намъ не будетъ большихъ хлопотъ съ перестройками.

-- Я очень рада, проговорила мистриссъ Робартсъ; но мысли ея гораздо больше были заняты невѣсткой нежели передѣлками въ барчестерскомъ донѣ.

-- Ты меня не выдашь? шепнула ей Люси, нѣжно поцѣловавъ ее на прощаніе.

-- Ни за что; пока ты сама не дашь мнѣ позволенія.

-- Ахъ, этого никогда не будетъ!