Маркъ Робартсъ долго обсуживалъ этотъ вопросъ въ своемъ умѣ, колебался, и не могъ ни на что рѣшиться. Наконецъ онъ остановился на одномъ планѣ, и нельзя сказать, чтобы планъ этотъ былъ очень дуренъ, еслибъ онъ только могъ привести его въ исполненіе.

Онъ разузнаетъ, у какого банкира вексель его былъ дисконтированъ. Онъ обратится къ Соверби, и если не узнаетъ отъ него, побываетъ у трехъ барчестерскихъ банкировъ. Онъ почти не сомнѣвался, что онъ былъ представленъ одному изъ нихъ. Онъ передастъ банкиру свое убѣжденіе, что уплата векселя вся падетъ на него, объяснитъ ему, что сдѣлать это черезъ три мѣсяца ему будетъ невозможно, разкажетъ ему въ какомъ положеніи его дѣла; банкиръ объяснитъ ему тогда, какимъ образомъ дѣло это моглобы быть улажено. Онъ надѣялся, что ему можно будетъ каждые три мѣсяца уплачивать пятьдесятъ фунтовъ съ процентами. Какъ только онъ условится съ банкиромъ, жена его все узнаетъ. Она могла бы заболѣть отъ испуга и безпокойства, еслибъ онъ разказалъ ей объ этомъ дѣлѣ теперь, когда оно еще было не улажено.

Но на другое утро онъ изъ рукъ почтальйона Робина получилъ извѣстіе, которое надолго перевернуло всѣ его планы. Письмо было изъ Экзетера. Отецъ его заболѣлъ, и доктора объявили, что онъ въ опасности. Въ тотъ вечеръ, когда писала его сестра, старикъ чувствовалъ себя очень дурно, и Марка просили какъ можно скорѣе ѣхать въ Экзетеръ. Разумѣется, онъ отправился въ Экзетеръ, опять оставивъ души фремлейскихъ своихъ прихожанъ на попеченіе валлійскаго пастора который по своимъ церковнымъ понятіямъ принадлежалъ не къ верхней, а къ нижней церкви. Отъ Фремлея до Сильвербриджа всего четыре мили, а черезъ Сильвербриджъ проходитъ западная желѣзная дорога. Поэтому онъ къ вечеру того же дня былъ уже въ Экветерѣ.

Но онъ не засталъ уже отца своего въ живыхъ. Болѣзнь старика развилась быстро, и онъ умеръ не простившись съ старшимъ сыномъ. Маркъ прибылъ къ своимъ именно въ то время, когда они начинали сознавать, какъ много измѣнилось ихъ положеніе.

Доктору посчастливилось на избранномъ имъ поприщѣ, но тѣмъ не менѣе онъ не оставилъ послѣ себя столько денегъ, сколько, по общей молвѣ, должно было находиться въ его карманахъ. Да и какъ иначе? Докторъ Робартсъ воспиталъ большое семейство, онъ всегда жилъ хорошо, и никогда не имѣлъ въ рукахъ шиллинга, не заработаннаго имъ самимъ. Конечно, деньги съ пріятною быстротой сыплются въ руки доктора, пользующагося довѣріемъ богатыхъ стариковъ и дамъ среднихъ лѣтъ; но онѣ почти съ такою же быстротой и исчезаютъ изъ нихъ, когда жену и семь человѣкъ дѣтей хочется окружить всѣмъ, что свѣтъ почитаетъ пріятнымъ и полезнымъ. Маркъ, какъ мы уже видѣли, воспитывался въ Гароу и Оксфордѣ, и поэтому какъ бы уже получилъ свою часть отцовскаго наслѣдія. Для Джеральда Робартса, втораго брата, было куплено мѣсто въ полку. Ему также посчастливилось: онъ былъ въ Крыму, остался живъ и получилъ капитанскій чинъ. Младшій же братъ, Джонъ Робартсъ, служилъ клеркомъ въ одномъ департаментѣ, и уже былъ помощникомъ секретаря у начальника. На его воспитаніе не жалѣли денегъ: въ тѣ дни молодой человѣкъ не могъ получить такого мѣста, не зная по крайней мѣрѣ трехъ иностранныхъ языковъ; а отъ него требовались еще основательныя свѣдѣнія въ тригонометріи, въ библейскомъ богословіи или одномъ изъ мертвыхъ языковъ, по собственному его выбору.

Сверхъ того, у доктора были четыре дочери. Изъ нихъ двѣ были замужемъ, въ томъ числѣ та Бленчь, въ которую лордъ Лофтонъ обязанъ былъ влюбиться на свадьбѣ друга. Одинъ девонширскій помѣщикъ взялъ на себя въ этомъ случаѣ обязанность лорда; но женившись на ней, онъ для перваго обзаведенія имѣлъ надобность въ двухъ-трехъ тысячахъ фунтовъ, и докторъ выдалъ ихъ ему. Старшая дочь также покинула родительскій домъ не съ пустыми руками, и поэтому, когда докторъ умеръ, въ домѣ его оставались только двѣ меньшія его дочери, изъ которыхъ только одна младшая, Люси, будетъ часто встрѣчаться намъ въ продолженіе этого разказа.

Марку пришлось провести десять дней въ Экзетерѣ: душеприкащиками были назначены онъ и девонширскій помѣщикъ. Въ завѣщаніи своемъ докторъ объяснялъ, что старался устроить судьбу каждаго изъ своихъ дѣтей. Что касается милаго его сына Марка, то за него безпокоиться ему было нечего. Услышавъ это при чтеніи завѣщанія, Маркъ принялъ весьма довольный видъ; но тѣмъ не менѣе сердце его сжалось: онъ было надѣялся, что ему достанется маленькое, самое маленькое наслѣдство, которое поможетъ ему разомъ развязаться съ этимъ мучительнымъ векселемъ. Затѣмъ, въ завѣщаніи было сказано, что Мери, Геральдъ и Бленчь также, благодаря Бога, имѣютъ вѣрный кусокъ хлѣба. Кто бы взглянулъ на девонширскаго помѣщика, тотъ могъ бы подумать, что и его сердце нѣсколько сжалось: онъ не умѣлъ такъ хорошо владѣть собой и скрывать свои чувства, какъ болѣе хитрый и свѣтскій его дѣверь. Джону, помощнику секретаря, была оставлена тысяча фунтовъ; а на долю Дженъ и Люси -- кругленькіе капитальцы которые въ глазахъ осторожныхъ жениховъ могли придать много прелести этимъ молодымъ дѣвушкамъ Оставалась еще движимость, и докторъ просилъ продать ее, а деньги раздѣлить между всѣми. Каждому отъ этой продажи могло достаться отъ шестидесяти до семидесяти фунтовъ, чѣмъ могли быть покрыты издержки, причиненныя его смертью.

Всѣ сосѣди и знакомые единогласно рѣшили, что старый докторъ распорядился отлично. Онъ и въ завѣщаніи своемъ не отступилъ отъ обычной своей справедливости. Маркъ твердилъ это вмѣстѣ съ другими, да и дѣйствительно былъ убѣжденъ въ этомъ, несмотря на то, что онъ немного обманулся въ своемъ ожиданіи. На третье утро по прочтеніи завѣщанія мистеръ Крауди изъ Кримклотидъ-Галла наконецъ утѣшился въ своемъ горѣ, и нашелъ, что все совершенно справедливо. Затѣмъ было рѣшено, что Дженъ поѣдетъ погостить къ нему (у него былъ сосѣдъ помѣщикъ, который, по его разчетамъ, долженъ былъ посвататься за Дженъ), а что Люси, младшая сестра, будетъ жить у Марка. Двѣ недѣли по полученіи извѣстнаго намъ письма, Маркъ прибылъ къ себѣ домой, съ сестрой Люси подъ своимъ крыломъ.

Все это помѣшало Марку привести въ исполненіе мудрое свое рѣшеніе насчетъ этого кошемара, этого векселя, даннаго мистеру Соверби. Вопервыхъ онъ не могъ побывать въ Барчестерѣ такъ скоро, какъ располагалъ, а потомъ въ немъ мелькнула мысль, что быть-можетъ лучше бы ему было занять эти деньги у брата Джона, и выплачивать ему должные проценты. Но онъ не захотѣлъ переговорить съ нимъ объ этомъ въ Экзетерѣ, гдѣ они еще какъ бы стояли надъ могилой отца, и онъ отложилъ дѣло до другаго времени. Срокъ векселю выходилъ еще не скоро, и онъ успѣетъ еще все устроить, а Фанни нечего было и говорить объ этомъ, пока онъ окончательно не рѣшится на что-нибудь. Онъ повторялъ себѣ, что этимъ можетъ убить ее, если онъ скажетъ ей объ этомъ долгѣ и вмѣстѣ съ тѣмъ не скажетъ ей, какія онъ имѣетъ средства уплатить его.

Теперь нужно сказать нѣсколько словъ о Люси Робартсъ. Какъ пріятно было бы, еслибы можно было обойдтись безъ всѣхъ этихъ описаній! Но Люси Робартсъ будетъ играть не послѣднюю роль въ этой маленькой драмѣ, и я долженъ дать нѣкоторое понятіе о ея наружности тѣмъ, которыхъ интересуютъ эти подробности. Когда мы въ послѣдній разъ видѣли ее скромною дѣвочкой на свадьбѣ брата, ей было шестнадцать лѣтъ; съ тѣхъ поръ прошло слишкомъ два года, и когда умеръ ея отецъ, ей было почти девятнадцать лѣтъ: она была ребенкомъ на свадьбѣ брата, но теперь она была женщина.

Ничто, кажется, такъ быстро не развиваетъ ребенка, не дѣлаетъ изъ него женщину, какъ эти минуты, когда приходится видѣть смерть вблизи. До тѣхъ поръ на долю Люси выпадало мало женскихъ обязанностей. О денежныхъ дѣлахъ она не знала ничего, кромѣ шутливой попытки отца назначить ей двадцать пять фунтовъ въ годъ на всѣ ея издержки; но попытка эта осталась шуткой вслѣдствіе нѣжной щедрости ея отца. Сестра ея, которая была старше ея тремя годами (Джонъ былъ моложе ея и старше Люси), завѣдывала домомъ, то-есть разливала чай и совѣщалась съ экономкой объ обѣдахъ. Мѣсто же Люси было около отца; она читала ему вслухъ по вечерамъ, придвигала ему мягкое кресло, приносила ему туфли. Все это она дѣлала какъ ребенокъ; но когда она стояла у изголовья умирающаго отца, молилась у его гроба, тогда она была женщина.

Она была меньше ростомъ своихъ сестеръ, признанныхъ въ Экзетерѣ видными красавицами, чего о Люси сказать было невозможно.-- Какъ жаль! говорили о ней:-- бѣдная Люси вовсе не похожа на Робартсовъ; не такъ ли, мистриссъ Поль?

И мистриссъ Поль отвѣчала:

-- Вовсе не похожа. Вспомните, какова была Бленчь въ ея лѣта. Глаза у ней впрочемъ хороши; говорятъ, что она всѣхъ ихъ умнѣе.

Описаніе это такъ вѣрно, что я не знаю право, что къ нему прибавить. Она не была похожа на Бленчь: у Бленчи былъ чудный цвѣтъ лица и прекрасныя плечи, и сложена она была великолѣпно, et vera incenu patuit Dea -- настоящая богиня, по крайней мѣрѣ на взглядъ. Кромѣ того, она съ любовью заправляла яблочные пуддинги, и въ свое недолгое царствованіе въ Кримклотидъ-Галлѣ уже успѣла постигнуть всѣ таинства по части поросятъ и масла, и почти всѣ по части сидра и зеленаго сыра. Плечи же Люси не были такого рода, чтобы можно было потратить на нихъ много краснорѣчія; она была смугла; она не достаточно вникла въ кухонныя тайны. Что касается плечъ и цвѣта лица, она, бѣдняжка, не была виновата; но относительно послѣдняго пункта мы должны признаться, что она вовсе не воспользовалась представлявшимися ей возможностями просвѣтиться.

Но за то, что за глаза были у нея! Мистриссъ Поль и въ этомъ отношеніи была права. Они такъ и сверкнутъ, когда она глянетъ на васъ: блескъ ихъ конечно не всегда былъ мягокъ, онъ даже рѣдко былъ мягокъ, если вы ей были не знакомы; но блескъ этотъ, кротко ли, сердито ли она взглянетъ на васъ, былъ ослѣпителенъ. И кто скажетъ, какого цвѣта были эти глаза? Должно-быть зеленоватые, потому что глаза по большей части бываютъ этого цвѣта, зеленоватые,-- или пожалуй сѣрые, если читатель найдетъ, что зеленоватый цвѣтъ главъ непріятенъ. Глаза Люси поражали не цвѣтомъ своимъ, но огнемъ, горѣвшимъ въ нихъ.

Она была совершенная брюнетка. Ея смуглыя щеки иногда покрывались очаровательнымъ румянцемъ, темныя ея рѣсницы были длинны и мягки; ея маленькіе зубы, которые рѣдко выставлялись на показъ, были бѣлы какъ жемчугъ; ея волосы, хотя не длинные, были необыкновенно мягки: они не совсѣмъ были черные, но самаго темнаго каштановаго оттѣнка. У Бленчи были также замѣчательно-бѣлые зубы. Но когда она смѣялась, то она какъ будто вся была только зубы, точно такъ же когда она сидѣла за фортепіяно, то она какъ будто вся было только плечи да шея. Но зубы Люси! Эти два ряда бѣлаго, ровнаго жемчуга являлись, мелькали только изрѣдка, когда, чѣмъ-нибудь пораженная, удивленная, она на минуту раскроетъ свои губы. Мистриссъ Поль непремѣнно упомянула бы также объ ея зубахъ, еслибы только ей удалось когда-либо увидѣть ихъ.

-- Но, говорятъ, что она всѣхъ ихъ умнѣе, прибавила мистриссъ Поль. Жители Экзетера произнесли этотъ приговоръ, и не даромъ. Не знаю, какимъ образомъ это дѣлается, но въ маленькомъ городкѣ всегда всѣмъ извѣстно, кто въ какомъ семействѣ лучше всѣхъ одаренъ.

Въ этомъ отношеніи мистриссъ Поль передала общее мнѣніе, и общее мнѣніе не ошибалось. Люси Робартсъ получила отъ Бога умъ болѣе тонкій и живой чѣмъ всѣ ея братья и сестры.

"Признаться тебѣ, Маркъ, мнѣ Люси нравится гораздо больше чѣмъ Бленчь." Это сказала мистриссъ Робартсъ нѣсколько часовъ послѣ того, какъ она получила право носить это имя. "Она не красавица, я это знаю, но для меня она лучше красавицы."

-- Милая моя Фанни! съ удивленіемъ произнесъ Маркъ.

-- Я знаю, что немногіе согласятся со мной. Но правильныя красавицы никогда очень не привлекали меня. Быть-можетъ это потому, что я завистлива.

Нечего говорить какимъ образомъ отвѣчалъ на это Маркъ; каждый можетъ себѣ представить, что онъ отвѣчалъ чѣмъ-нибудь очень нѣжнымъ и лестнымъ для молодой его жены. Но онъ не забылъ ея словъ, и всегда послѣ этого называлъ Люся любимицей Фанни. Ни одна изъ его сестеръ не была съ тѣхъ поръ у него въ Фремлеѣ, и хотя Фанни провела недѣлю въ Экзетерѣ по случаю свадьбы Бленчь, но нельзя было сказать, чтобъ она очень сблизилась съ ними. Но когда, по обстоятельствамъ, стало необходимо, чтобъ одна изъ нихъ поѣхала съ нимъ въ Фремлей, онъ вспомнилъ отзывъ жены и предложилъ это Люси; а Дженъ, душа которой сочувствовала душѣ Бленчи, была очень рада ѣхать въ Кримклотидъ-Галлъ. Плодородныя земли Гевибедъ-Гауса примыкали къ владѣніямъ ея зятя, а въ Гевибедъ-Гаусѣ еще не было занято мѣсто хозяйки.

Фанни была въ восторгѣ, когда эти вѣсти дошли до нея. Необходимо было, чтобы при ихъ теперешнихъ обстоятельствахъ одна изъ сестеръ Марка жила съ нимъ, и она была рада, что подъ однимъ кровомъ съ ней будетъ жить это маленькое, тихое существо съ большими блестящими глазами. Она заставитъ дѣтей полюбить себя, но лишь бы не столько, сколько они любятъ свою мамашу; она приготовитъ для нея уютную комнатку съ окномъ надъ параднымъ крыльцомъ и съ каминомъ, никогда не дымящимъ; она будетъ ей давать править пони, что со стороны Фанни было большою жертвой; Она подружитъ ее съ леди Лофтонъ. Дѣйствительно, не дурная доля выпада для Люси.

Леди Лофтонъ, разумѣется, тотчасъ же узнала о смерти доктора; она выказала большое участіе, и поручила Фанни сказать отъ ней мужу иного ласковаго и добраго, совѣтовала ему не спѣшить домой, и оставаться въ Экзетерѣ, пока не будетъ все улажено. Тогда Фанни разказала ей о гостьѣ, которую она ожидаетъ гь себѣ. Когда она узнала, что то будетъ меньшая Люси, она тоже была довольна; прелести Бленчи, хотя онѣ были неоспоримы, не пришлись ей по вкусу. Еслибы теперь явилась вторая Бленчь, мало ли какимъ опасностямъ могъ бы подвергнуться молодой лордъ Лофтонъ!

-- Безподобно, сказала она,-- иначе поступить онъ не могъ. Я, кажется, помню эту дѣвицу; она мала ростомъ, Не правда ли? и очень застѣнчива.

-- Мала ростомъ и очень застѣнчива... Что за описаніе! сказалъ лордъ Лофтонъ.

-- Что жь такое, Лудовикъ? Небольшой ростъ не бѣда, а застѣнчивость вовсе не порокъ въ молодой дѣвушкѣ. Мы будемъ очень ради познакомиться съ ней.

-- Я другую сестру вашего мужа помню очень хорошо, продолжалъ лордѣ Лофтонъ.-- Она была необыкновенно хороша собой.

-- Я не думаю, чтобы Люси показалась вамъ хорошенькою, сказала мистриссъ Робартсъ.

-- Маленькая ростомъ, застѣнчивая, и...-- лордъ Лофтонъ остановился, и мистриссъ Робартсъ добавила:-- и некрасивая собой. Ей нравилось лицо Люси, но она думала, что другимъ она вѣроятно не покажется хорошенькою.

-- Вы рѣшительно несправедливы, сказала леди Лофтонъ.-- Я очень хорошо помню ее, и положительно говорю, что она далеко не дурна. Она очень мило держалась на вашей свадьбѣ, и сдѣлала на меня гораздо больше впечатлѣнія чѣмъ ваша красавица.

-- Признаюсь, я ее вовсе не помню, сказалъ лордъ Лофтонъ, и этимъ кончился разговоръ о Люси.

По прошествіи двухъ недѣль, Маркъ возвратился домой съ сестрой. Они прибыли въ Фремлей въ седьмомъ часу, когда уже совершенно стемнѣло: то было въ декабрѣ. На землѣ лежалъ снѣгъ, въ воздухѣ былъ морозъ, луны не было; осторожные люди, пускаясь въ путь, заботились о темъ, чтобы лошади были хорошенько подкованы. Въ кабріолетъ Марка, отправленный его женою въ Сильвербриджъ, было положено не малое количество теплыхъ платковъ и плащей. Телѣга была отправлена за вещами Люси, и были сдѣланы всѣ приготовленія.

Фанни три раза сама всходила наверхъ, чтобы посмотрѣть, ярко ли пылаетъ огонь въ каминѣ маленькой комнаты надъ крыльцомъ, и въ ту минуту, когда послышался стукъ колесъ, она старалась объяснить сыну, что такое тетя. До тѣхъ поръ онъ, кромѣ папы, мамы и леди Лофтонъ, не зналъ ничего и никого, за исключеніемъ, конечно, нянекъ.

Черезъ три минуты Люси уже стояла у огня. Эти три ммнуты Фанни провела въ объятіяхъ мужа. Пріѣзжай къ ней кто хочетъ, но послѣ двухъ-недѣльной разлуки, она поцѣлуетъ мужа прежде чѣмъ будетъ привѣтствовать гостя. Но потомъ она обратилась къ Люси и принялась помогать ей снимать платки и салопъ.

-- Благодарю васъ, сказала Люси,-- я не озябла, по крайней мѣрѣ, не очень озябла. Не безпокоитесь, я все это могу сдѣлать сама.

Но сказавъ это, она похвасталась; пальцы ея такъ оцепенѣли, что не могли ничего ни развязать, ни завязать.

Всѣ, разумѣется, были въ траурѣ. Но мрачность одежды Люси поразила Фанни гораздо болѣе своей собственной. Черное ея платье какъ бы превратило ее въ какую-то эмблему смерти. Она не поднимала глазъ, но смотрѣла въ огонь, и,-- казалось, ей было неловко и страшно.

-- Пусть она себѣ говоритъ что хочетъ, Фанни, сказалъ Маркъ,-- но она очень озябла, и я также порядкомъ прозябъ. Не худо бы ее теперь отвести въ ея комнату. О туалетѣ нашемъ намъ нечего еще сегодня думать, не такъ ли, Люси?

Въ спальнѣ своей Люся немного обогрѣлась, и Фанни, глядя на нее, сказала себѣ, что слово "некрасивая" вовсе не приходится къ ней. Люси была очень недурна собой.

-- Вы скоро привыкнете въ намъ, сказала Фанни,-- и тогда, я надѣюсь, вамъ хорошо будетъ у насъ.-- И она избрала руку Люси и нѣжно пожала ее.

Люси взглянула на нее, и въ глазахъ ея не свѣтилось уже начего, кромѣ нѣжности.

-- Я увѣрена, что буду счастлива здѣсь, у васъ, сказала она.-- Но... но... милый мой папа!

И тогда онѣ упали другъ къ другу въ объятія, и поцѣлуи и слезы скрѣпили ихъ дружбу.

"Некрасива," повторила про себя Фанни, когда наконецъ волосы гостьи ея были приведены въ порядокъ, слѣды слезъ смыты съ ея глазъ: "некрасива! Да, я рѣдко видала такое очаровательное лицо."

-- Твоя сестра прелесть какъ хороша, сказала она Марку, когда они вечеромъ остались одни.

-- Нѣтъ, она не хороша собой; но она добрая дѣвочка, и преумненькая также, въ своемъ родѣ.

-- По моему, она очаровательна... Я въ жизнь свою не видала такихъ глазъ.

-- Поручаю ее въ такомъ случаѣ тебѣ; ты ей найдешь мужа.

-- Не думаю, чтобъ это было очень легко. Она будетъ разборчива.

-- И прекрасно. Но на мой взглядъ ей на роду написано быть старою дѣвой, тетушкой Люси твоихъ малютокъ до конца своей жизни.

-- Я и на это согласна. Но я сомнѣваюсь, чтобъ ей долго пришлось играть роль тетки. Она будетъ разборчива, это такъ; но еслибъ я была мущина, я бы тотчасъ же въ нея влюбилась. Замѣтилъ ли ты, Маркъ, какіе у нея зубы?

-- Не могу сказать, чтобы замѣтилъ.

-- Ты, пожалуй, не замѣтишь если у кого-нибудь ни одного не будетъ во рту.

-- Если этотъ кто-нибудь будетъ ты, душа моя, такъ замѣчу; твои зубки я знаю всѣ наперечетъ.

-- Молчи.

-- Повинуюсь, тѣмъ болѣе, что мнѣ страшно хочется спать.

Итакъ, въ этотъ разъ ничего больше не было сказано о красотѣ Люси.

Въ первые два дня мистриссъ Робартсъ не знала, съ какой стороны ей приступиться къ золовкѣ. Люси, нужно замѣтить, была очень сдержана и мало высказывалась; къ тому же она принадлежала къ числу тѣхъ рѣдкихъ, очень рѣдкихъ людей, которые спокойно и скромно идутъ своею дорогой, не стараясь сдѣлать изъ себя центръ болѣе или менѣе обширнаго круга. Большинство людей подвержено этой слабости. Обѣдъ мой дѣло такое важное для меня самого, что я и вѣрить не хочу, чтобы всякій другой былъ совершенно равнодушенъ къ нему. Для молодой дамы запасъ ея дѣтскаго тряпья, а для пожилой запасы ея столоваго и другаго бѣлья такъ интересны, что, по ихъ убѣжденію, всякому должно быть пріятно видѣть ихъ сокровища. Да не вообразитъ впрочемъ, читатель, чтобъ я смотрѣлъ на это убѣжденіе какъ на зло. Оно даетъ пищу разговорамъ, и до нѣкоторой степени сближаетъ людей. Мистриссъ Джонсъ осмотритъ комоды мистриссъ Уайтъ въ надеждѣ, что и мистриссъ Уайтъ отплатитъ ей тѣмъ же. Мы можемъ вылить изъ кувшина только то, что въ немъ содержится. Люди по большей части умѣютъ говорить только о себѣ или по крайней мѣрѣ о тѣхъ индивидуальныхъ кругахъ, которымъ они служатъ центромъ. Я не могу согласиться съ тѣми, которые ратуютъ противъ такъ-называемой пустой болтовни людей; а что касается до меня самого, то я всегда съ удовольствіемъ и участіемъ осматриваю бѣлье мистриссъ Джонсъ, и никогда не упускаю случая сообщить ей подробности о моемъ обѣдѣ.

Но Люси Робартсъ не имѣла этого дара. Она почти не знала свой невѣстки, и явившись къ ней въ домъ, совершенно, казалось, удовольствовалась тѣмъ, что нашла себѣ пріютъ и теплый уголокъ у камина. Она, казалось, не нуждалась въ сердечныхъ изліяніяхъ, въ соболѣзнованіи другихъ. Я не хочу этимъ сказать, чтобъ она была угрюма, не отвѣчала, когда съ нею разговаривали, не обращала вниманія на дѣтей; но она ни сразу сблизилась съ Фанни, не поспѣшила излить въ ея сердце всѣ свои надежды и горе, какъ бы желала того Фанни.

Мистриссъ Робартсъ сама, въ этомъ отношеніи, вовсе не походила на Люси. Когда она сердилась на леди Лофтонъ, она это показывала. И теперь, когда восторженная ея любовь къ леди Лофтонъ стала еще сильнѣе, она показывала также и это. Когда она въ чемъ-нибудь была недовольна мужемъ, она не могла этого скрыть, хотя и старалась и воображала, что это удается ей; также точно не могла она скрыть свою горячую, безпредѣльную женскую любовь. Она не могла пройдтись по комнатѣ, опираясь на руку мужу и выражая въ каждомъ своемъ взглядѣ и движеніи, что для нея онъ лучше и краше всѣхъ на свѣтѣ. Всѣ чувства ея были наружи, и тѣмъ грустнѣе ей было видѣть, что Люси не спѣшитъ высказать ей все, что у нея на душѣ.

-- Она такъ тиха, говорила Фанни мужу.

-- Она такая отъ природы, отвѣчалъ Маркъ.-- Она и ребенкомъ всегда была тиха. Мы всѣ ломали и били въ дребезги что ни попадалось намъ въ руки, а она никогда чашки не разбила.

-- Я бы желала, чтобъ она теперь что-нибудь разбила, сказала Фанни;-- быть-можетъ это бы подало поводъ къ разговору.

Но несмотря на все это, любовь ея къ золовкѣ не ослабѣвала. Не отдавая себѣ самой отчета въ томъ, она вѣроятно еще болѣе цѣнила ее за то, что она такъ мало была похожа на нее.

Два дня спустя, навѣстила ее леди Лофтонъ. Фанни, разумѣется, успѣла много разказать о ней новому члену своего семейства. Подобное сосѣдство въ деревнѣ имѣетъ такое вліяніе на весь складъ жизни, что нельзя не думать и не говорить о немъ. Мистриссъ Робартсъ была почти воспитана подъ крыломъ вдовствующей леди, и, разумѣется, не могла не говорить о ней. Да не заключитъ изъ этого читатель, чтобы мистриссъ Робартсъ была падка до знати, до сильныхъ міра сего. Мало же онъ знаетъ сердце человѣческое, если не понялъ этой разницы.

Люси была нѣма почти во все время посѣщенія леди Лофтонъ.

Фанни очень желала, чтобы ея первое впечатлѣніе на старуху было благопріятное, и чтобъ этому способствовать -- всячески старалась выставить Люси и втянуть ее въ разговоръ. Лучше было бы этого не дѣлать. Но леди Лофтонъ была одарена достаточнымъ женскимъ тактомъ, чтобы не вывести какихъ-нибудь ошибочныхъ заключеній изъ молчанія Люси.

-- А когда же вы будете обѣдать у насъ, сказала леди Лофтонъ, съ намѣреніемъ обращаясь къ старой своей пріятельницѣ, Фанни.

-- Назначьте намъ сами день. Вы знаете, что намъ никогда не предстоитъ много выѣздовъ.

-- Что скажете вы о четвергѣ, миссъ Робартсъ? Вы никого не встрѣтите у меня кромѣ сына, такъ что это никакъ нельзя будетъ назвать выѣздомъ. Фанни скажетъ вамъ, что отправиться въ Фремле-Корть такой же выѣздъ какъ перейдти изъ одной комнаты въ другую. Не такъ ли, Фанни?

Фанни засмѣялась и отвѣтила, что ей такъ часто случалось совершать это путешествіе, что быть-можетъ она стала находить его уже черезчуръ легкимъ.

-- Мы всѣ здѣсь составляемъ одно дружное и счастливое семейство, миссъ Робартсъ, и будемъ очень рада включить въ него васъ.

Люси улыбнулась леди Лофтонъ самою милою своею улыбкой, и сказала что-то, но такъ тихо, что словъ ея нельзя было разслыхать. Ясно было впрочемъ то, что она не могла еще заставятъ себя отправиться въ гости обѣдать, хотя бы даже въ Фремле-Корть.

-- Я очень благодарна леди Лофтонъ, сказала она, обращалась къ Фанни:-- но прошло еще такъ мало времена.... и.... и я была бы такъ счастлива, еслибы вы отправились безъ меня.

Но такъ какъ главною цѣлью было именно ввести ее въ Фремле-Кортъ, то обѣдъ былъ отложенъ на время -- sine die.