Все предшествующее исследование приводит к тому несомненному заключению, что подвижничество, “аскетизм”, является необходимым моментом религиозно–нравственного христианского совершенствования, — обязательным условием (с положительной и отрицательной стороны) достижения богоуподобления в целях богообщения. Но, с другой стороны, этим уже определяется и его не самостоятельное, самодовлеющее, центральное, а второстепенное, зависимое, периферическое значение. “Аскетизм”, во всей совокупности своих предписаний, приспособлений и методов, — не цель, а только средство, условие, орудие, хотя в этом качестве ему принадлежит значение существенно важное, обязательное, необходимое. Такое значение “аскетизма” определяется существом и особенностями основной христианской цели, каковой является усвоение каждым человеком спасения, совершенного Иисусом Христом (1 глава), — содержанием самого христианского идеала (III глава), с одной стороны, и наличным состоянием человека, в котором этот идеал еще не восторжествовал (II глава), — с другой.

Таково значение “аскетического” момента в принципе, таково же оно и во всех — без исключения — его проявлениях, обнаружениях и разветвлениях (IV глава). По характерному и вполне определенному учениюпрепод. И. Кассиана, которое можно с полным правом считать типическим выражением православно аскетического учения, “посты, бдения, нищета, отшельничество, упражнение в св. Писании, расточение всего имущества не составляют совершенства, но суть только средства к совершенству; не в них состоит цель аскетического искусства (disciplinaе illius), но посредством их достигается цель. Напрасно будет упражняться в них тот, кто довольствуется ими, как высшим благом; это значит иметь орудия для искусства и не знать его цели”[3201].

Таким образом, забвение или неведение настоящего значения “аскетизма” может иметь прямо гибельное значение для самого же подвижника, так как его внимание и деятельность отвращаются от существенного и важного и переносятся на второстепенное, на нем всецело сосредоточиваются и им ограничиваются.

Но если средство обращается в цель, а самая цель, вследствие этого, забывается, то получается, полное извращение нормального порядка, — тем более гибельное, чем важнее та цель, ради которой предпринимается самое подвижничество. Подвижник может затратить массу энергии, труда, претерпеть всевозможные лишения, отречения и страдания, и, однако, цель может не приближаться, а все более и более отдаляться, если подвижник “незаконно подвизается”, если “аскетизм” не соответствует указанному понятию о нем.

Так. образом, “если “аскетизм” — не более как средство, то его значение всецело определяется его пригодностью и приспособленностью к достижению определенной и всегда живо представляемой цели. Эта цель всегда должна иметься ввиду, и ни на минуту не выпускаться из внимания. Если же это условие не соблюдается, “аскетизм” не приспособляется к цели, или же, — что еще хуже — эта последняя совсем забывается, то таковой аскетизм совершается οΰκ έν τη γνώσει[3202]и является, именно в силу этого, не настоящим, а только видимым, кажущимся подвижничеством (ασκησις φαινομένη)[3203], скрывающим под благовидной внешностью отсутствие внутреннего содержания и действительно ценного достоинства. Следовательно, только тот аскетизм, по православному учению, можно считать настоящим, действительно ценным подвижничеством, который совершается έν γνώσει[3204], т. е. с постоянным “разумением” той цели, которая составляет самое ядро, самую основную цель подвижничества и есть именно богообщение, теснейшее единение с Богом, в неразрывном союзе любви с ближними. Отсюда γνωσιςс полным правом можно признать основным, фундаментальным принципом “аскетизма”,нормирующим способ его выполнения и осуществления”[3205].

Важнейшие и наиболее характерные аскетические принципы — “рассуждение”, “трезвенность”, “бодрственность” и друг. лишь более точным и конкретным образом выражают и раскрывают указанный нами основной аскетический принцип “ве́дения”, “разумения”, который проникает собой все восточное православно аскетическое мировоззрение, причем понятие об этом принципе иногда у некоторых представителей восточного подвижничества (напр., у препод. Исаака Сирина, аввы Дорофея), очень рельефно выражается и еxplicitе, у большинства же других подразумевается implicitе. Этот принцип, по учению некоторых подвижников, представляет собою как бы душу подвижничества. Помимо этого основного аскетического принципа, все усилия и труды подвижничества являются как бы телом, внешней оболочкой без души, и обозначаются иногда общим именем οί κόποι οί σωματικοί, хотя здесь мыслились, без сомнения, не одни только телесные, физические труды и лишения, а вся совокупность аскетических приспособлений.

Итак, основным, общим и наиболее характерным принципом православной аскетики является γνώσις — “ведение”, “разумение”.Этот принцип вполне гармонирует с общим духом, содержанием и направлением православного богословского нравоучения, которое рельефно оттеняет необходимость и существенную важность личного, сознательно свободного момента в процессе религиозно–нравственного христианского усовершенствования, в деле усвоения каждым человеком спасения, совершенного Иисусом Христом. Этот момент величайшего напряжения всех сил человека, в направлении к идеалу христианского совершенства, и лежит в основе христианского “аскетизма”, составляя его необходимую психологическую и религиозно–этическую основу. С этой точки зрения и следует смотреть на христианский “аскетизм”, чтобы понять и определить его истинную сущность и настоящую религиозно–этическую природу.

Таким образом, анализ и раскрытие православного учения об “аскетизме” способствуют наиболее выпуклому выяснению существенных особенностей и наиболее типических черт вообще православно христианского не только нравоучения, но также — отчасти — и вероучения. Этим определяется значение и нашего настоящего труда.