Значение “веры” в процессе постепенного религиозно–нравственного усовершенствования христианина. — “Добрые дела”, как проявление и осуществление “веры”. — Значение напряженной деятельности всех сил человека для усвоения “Правды Христовой”. — Для осуществления “истинной жизни” важна собственно способность, восприимчивость человека к богообщению.

Мы проследили в общих существенных чертах основные моменты усвоения человеком спасения, совершённого Иисусом Христом, пытаясь вместе с тем возможно точнее уяснить смысл православного учения о значении в деле этого усвоения фактора субъективного.

Как мы видели, это участие выражается и характеризуется собственно сложным состоянием спасающей веры.

“Без веры угодить Богу невозможно”[640]. Именно “вера” является основным, центральным, характеристическим, специфическим содержанием всей христианской жизнедеятельности человека, направленной к восприятию правды Христовой, к реальному перенесению основных моментов жизни Христовой (прежде всего — смерти и воскресения) в нравственное существо индивидуума. “Вера” является всеобъемлющим принципом христианской жизни; она распространяется на все без исключения области личной жизни христианина, проникает все его силы и способности, — одним словом, обнимает собою всю внешнюю и внутреннюю жизнь верующего во всех решительно её проявлениях, обнаружениях, общем настроении, в частных поступках, во всем поведении. Вся жизнедеятельность христианина служит её неизменным, точным выражением; все же, что выходит из её пределов, не подчинено ей и к ней никакого положительного отношения не имеет, относится прямо к элементам решительно чуждым ей, враждебным, греховным. “Все, что не по вере, грех”[641].

Вера, таким образом, служит единственным основанием, на котором постепенно воздвигается, совместно — неразлучным действием благодати и свободы, все здание духовной, божественной жизни человека[642].

Являясь “первым шагом ко спасению” (ή πρώτη προς σωτηρίαν νεύσις ή πίστις ήμίν αναφαίνεται)[643] в “обращении” человека, “вера” служит одушевляющим началом, жизненным нервом всего его последующего, облагодатствованного состояния.

Будучи всецелым устремлением человеческой личности ко Христу в чувстве безраздельной преданности Ему, спасающая “вера” сопровождается высоким напряжением всех сил христианина и уже при самом своем возникновении предполагает нравственный подвиг в человеке. Она не остается спокойным, созерцательным состоянием, а приводится в действие любовью (ср. “во Христе Иисусе” имеет силу только “вера, действующая любовью” — πίστις δι’ αγάπης ενεργούμενη[644]. Только в этом деятельном моменте любви “вера” осуществляет, реализует свое значение в деле усвоения человеком спасения Христова[645]. По слову Апостола, “исполнитель дела блажен будет в Своем действовании” (ποιητής εργου, οθτος μακάριος εν τη ποιήσει αυτού εσται)[646].

Отсюда внутреннее состояние “веры” непрестанно сопровождается не только внутренними, но и проявляющимися вовне движениями личных сил человека, точно и живо отпечатлевающими на себе и характерно выражающими внутреннюю жизнь и напряженную работу “веры”. Это — ненарушимый закон человеческой духовной жизни. “Добрый человек из доброго сокровища выносит доброе; а злой человек из злого сокровища выносит злое”[647].

Такие проявления “веры” в жизнедеятельности христианина называются обычно и в Св. Писании и в богословской науке “добрыми делами”[648]. “Добрые дела” составляют обнаружения и проявления спасающей “веры” столь естественные, нормальные, нравственно необходимые и вместе характерные, что, по учению Апостола, вся цель возрожденной, обновленной жизни христиан сводится именно к совершению “добрых дел”[649].

“Добрые дела” являются, таким образом, частными моментами, конкретными проявлениями и индивидуальными обнаружениями “веры”, стремящейся усвоить, с помощью благодати, правду Христову; отсюда можно сказать, что “добрые дела” служат отдельными, конкретными, частичными моментами сознательно свободного, нравственного личного участия человека в усвоении ему силою благодати, правды Христовой[650].

Если “вера” христианина, как мы видели, по своему существу есть стремление усвоить себе правду Христову, решимость исполнять Его святую волю, то “добрые дела” в таком случае оказываются именно попытками осуществить это стремление в частных, отдельных случаях — реальными проявлениями указанного стремления в действительной жизни, по данным поводам, в индивидуальных обстоятельствах.

Человеческий “дух” в этом случае пользуется психофизическим организмом человека, как своим орудием, для действительного проведения во все области личной человеческой жизни названного стремления спасающей “веры”, во исполнение апостольского завета: “представьте члены ваши в рабы праведности на дела святые”[651].

Таким образом, “доброе дело” является именно “делом веры” (το εργον τής πίστεως)[652], её “плодом”[653], так что отсутствие или даже недостаточность добрых дел равносильны полному отречению от веры[654].

Отсюда видно, что “вера требует дел, и надежда на Бога обнаруживается в злострадании за добродетели”[655].

“Несомненность веры в людях высоких душою открывается по мере того, как нравы их становятся (все более и более) внимательными к жизни по заповедям Господним”[656].

С другой стороны, кто не имеет дел, тот чужд и добродетели[657]. По учению И. Златоуста, “крещение и вера без дел недостаточны для спасения”[658]. По словам Марка П., святое крещение, хотя и совершенно, но не усовершает того, кто не исполняет заповеди[659]. С этой точки зрения открывается истинный смысл учения св. Ап. Иакова о том, что “человек оправдывается делами, а не верою только” (εξ έργων δικαιούται άνθρωπος καί ουκ εκ πιστεω; μόνον)[660][661].

T. е., человек участвует в своем оправдании “верою”, но такою, которая необходимо предполагает “дела”. По словам Марка П., “вера состоит не только в том, чтобы креститься во Христа, но и в том, чтобы исполнять заповеди Его”[662].

Истинная “вера”, необходимо предполагая “добрые дела”, реализуя в них свое содержание, проявляя в них свою силу, обнаруживая свою жизнь, и сама становится крепче, сильнее и совершеннее именно благодаря этому своему осуществлению в “добрых делах”.

Т. о., совершая “добрые дела”, христианин не только реализует свою “веру”, проявляя ее в виде частных свойственных ей обнаружений религиозно–нравственной жизни, но по известным психологическим законам раскрывает и совершенствует и самую эту веру.

Именно, благодаря реализации “веры” в “добрых делах”, её действие и влияние распространяется постепенно и на все периферии личности христианина, так что в конечном результате “вера” действительно обнимает собою всю без исключения внутреннюю и внешнюю жизнь человека. Все силы и способности христианина начинают служит осуществлению основного стремления веры — уподобить жизнь верующего Христу и чрез то “прославить Бога” не только “в душах” своих, но и “в телах” своих[663]. Вместе с этим и чрез то самое привлекается на все силы и способности человека благодать Божия, которая и проникает их постепенно до полного облагодатствования всей его личности, всей его природы.

Отсюда видно, что “добрые дела” по своей сущности являются актами самоотречения и предания себя благодати Божией, проявлениями стремления на место собственной неправды с помощью благодати усвоить правду Христову, воспользоваться делом Христа, как единственным источником спасения[664].

“Добрые дела”, таким образом, необходимы и важны не сами по себе, не в качестве внешних подвигов, а в смысле средства созидания и укрепления внутреннего настроения, состояния богоподобия, а также, с другой стороны, — как свидетельства и выражения “веры”.

По словам Марка П., подвижничество христиан после крещения “есть дело свободы и веры” (εργον έλεοθερίας καί πίστεως)[665].

Отсюда “добрые дела” в собственном смысле не могут быть названы фактором, обуславливающим действительное субъективное участие человека в совершении его спасения силою благодати. В подлинном, смысле и настоящем точном значении таким субъективным фактором служит напряженная деятельность всех сил человека, направленных к усвоению правды Христовой, путем полнейшего самоотречения. “Царство небесное силою берется и употребляющие усилие восхищают его”[666].

Если в процессе обращения человека ко Христу основное, существенное, центральное значение принадлежит собственно решимости верующего взять крест свой и последовать за Христом , то в дальнейшей жизни верующего важно именно самое последование за Христом[667].

С этой точки зрения следует признать довольно точной формулировку православного учения по данному пункту, которую мы находим у преосв. Феофана. “Начало спасения не даром дается за веру, но полагается свободными движениями духа, по вере, при помощи благодати Божией. Оно спеется не верою, а напряженною деятельностью сил человека, возбуждаемою верою при помощи благодати Божией”[668].

По православному учению, таким образом, важна собственно способность человека к общению с Богом, направление его жизненных стремлений ко Христу, к усвоению Правды Его. Высота религиозно–нравственного развития человека, обуславливающая ту или другую степень его способности к богообщению, определяется не суммою добродетельных поступков и даже не формой подвигов богоугождения, но единственно и исключительно чистотой, энергией и постоянством устремления всех сил верующего ко Христу, напряженностью его пламенной ревности к исполнению Его святой воли, с целью приобщения вечной божественной жизни.

Говоря языком аскетической письменности, собственно “внутреннее делание” служит причиной или венцов для души, или же мук и наказаний”[669].

По характерным и определенным словам преосв. Феофана, “внутреннее построение дел составляет душу дел, внешнее же производство их есть только тело для того внутреннего, и постольку ценно, поскольку ценно то внутреннее. Эта внутренняя сторона дел обнимает то, как зарождались первые мысли о делах, как потом доходили они до вожделения, как соприкасались совести, как покорялись или сопротивлялись ей, как происходило решение и почему, и каков вообще дух и направление всех дел, всей жизни и деятельности. Все это и подобное составляет существо дел и решает достоинство их в осуждение или оправдание своего дела. Так как все это невидимо, то Апостол и говорит (Римл. II, 16), что в последний день Бог будет судить тайная человеков, — κρυπτά — сокровенная, — не то, что есть человек совне, но что он есть по внутреннему своему строю”[670][671].

Та мысль, что для приобщения человека истинной жизни необходимо собственно основное направление его деятельности, его готовность и способность воспринять от Бога эту жизнь, — в высшей степени определенно и вместе трогательно выражена еще в Откровении Божием пророку Иезекиилю[672].

Вот основной смысл слов Самого Господа. Господь Бог выражает в них сущность и характер своего правосудия. Он определил, что вечную жизнь могут иметь только “праведные”, воспитавшие в себе “новое сердце и новый дух”. Господь всем предлагает жизнь, всем готов даровать ее, но не все люди оказываются способными и готовыми ее воспринять, а лишь те, которые имеют искреннее стремление исполнять “законы” жизни. Направление деятельности человека в каждый данный момент и обуславливает для него или причастие истинной жизни, или же её лишение — смерть.

Дела и поступки человека важны только, как выражение, свидетельство перемены его жизнеопределения в ту или другую сторону. Поэтому и прежняя праведность человека, если он впоследствии изменил ей и пошел по другому, противоположному пути, оказывается бесполезной для него, потому что он фактически впоследствии потерял ее и приобрел совершенно противное “законам жизни” направление. Равным образом, и прежние беззакония, раз грешник потом отрешился от них в пользу закона добра, не препятствуют истинной жизни, потому что он, насколько это в его силах, перестроил свое душевное содержание (“сердце” и “дух”) по новым началам, фактически заменил свое прежнее злое настроение — добрым, определяемым именно “законами жизни”. Вообще Господь судит человека “по путям” его, т. е. по направлению этого пути, а не по делам, как таковым.

“Поэтому–то, по словам св. Иустина М., наш Господь Иисус Христос сказал: в чем Я найду вас, в том и буду судить”[673].

Значение доброделания самого по себе, безотносительно к внутреннему нравственному настроению, решительно отвергается также притчею о работниках в винограднике[674]. По смыслу этой притчи, “последние”, т. е. вступившие в царствие Божие под конец своей жизни или вообще трудившиеся в нем и для него короткое время, могут оказаться в религиозно–нравственном отношении нисколько не ниже или даже выше подвизавшихся в течение несравненно большего периода времени и в этом отношении “первых”[675].

И в этом случае не оказывается ровно никакой несправедливости, а, напротив, проявляется истинная, именно Божественная Правда. По словам Григория Б., “раздел платы, поровну был справедлив, ибо произволение измеряемо было наравне с трудом”[676].

Покаявшийся на кресте разбойник, который, без сомнения, пережил предварительно коренной, самый решительный и полный душевный переворот, но мог выразить и проявить его только в умилительном покаянном самоосуждении и трогательном молитвенном вопле верующего обращения к распятому Господу[677], удостоился получить от Него в ответ: “истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю”[678].

И вообще Богом “покаяние ценится не по продолжению времени, но по душевному расположению человека (ου χρόνων ποσότητι, αλλά διαθέσει ψυχής ή μετάνοια κρινεται)[679].

В аскетической письменности православное учение о том, что для действительного приобщения христианина вечной жизни важна собственно его восприимчивость к богообщению, обуславливаемая, в свою очередь, степенью раскрытия в нем высших запросов, потребностей и стремлений его природы к общению со Христом, — раскрывается с ясностью, не допускающей никаких перетолкований.

Согласно святоотеческому аскетическому учению, христианин удостаивается получить участие в обетованном блаженстве “в той мере, в какой, уверовав, возлюбил его, а не в какой трудился”[680], так что каждому “приготовлено воздаяние” именно “по мере наклонности его к хорошему и удаления от дурного” (κατά τήν αναλογίαν της έν έκάστω προς το καλόν σχεσεως, καί της του χείρονος άποστάσεως)[681].

“Божественный суд, следуя неподкупному и праведному решению, уделяет каждому, что человек приобрел сам себе, соответственно избранию”[682]. “Как точные зеркала показывают изображения лиц такими, каковы они в действительности, так и праведный суд Божий отражает расположения людей” (ταΐς ήμετέραις διαθέσεσιν έξομοιουται)[683]. Бог в такой мере сообщает Себя Самого человеку, в какой человек может “вместить”, принять Бога (τοσουτον εαυτόν διδους, οσον το υποκείμενον δέχεται)[684]. “Бог многообразно бывает в достойных Его, столько бывая в каждом, сколько имеет каждый силы и достоинства” (καθώς έκαστος αν έ'χη δυνάμεώς τε καί αξίας, ούτως έν έκάστω γινόμενος)[685].

Отсюда не временем измерять должно путь добродетели и подвижническую, ради её, жизнь, но желанием и произволением[686].

Говоря короче, — по аскетическому учению, Бог смотрит не на внешние поступки человека, а на сердце сокрушенное и смиренное[687].

Вот почему, если в человеке не окажется, по действию Св. Духа, духовных плодов (πνευματικών καρπών) — любви, мира, радости и пр. (ср. Галат. V, 22), то совершенно напрасен подвиг девства, молитвы, псалмопения, поста, бдения и под.[688].

Внутреннее духовное совершенство христианина, которое собственно и определяет его способность к богообщению, называется в аскетической литературе чаще всего чистотою сердца”, (puritas cordis)[689], “совершенной чистотой совести” (ή κατά σονείδησιν τελεία καθάρσις)[690], “очищением и освящением по внутреннему человеку”[691].

С другой стороны, “не будут сопричастниками Божественной жизни Христа” только и именно те, “которые и всю жизнь свою провели по плоти, и во время исхода (т. е. смерти) оказались не имеющими никакого общения с Богом”[692].

В итоге нашего посильного анализа святоотеческого учения по данному вопросу имеем, что, согласно этому учению, “удел блаженства каждому дан будет такой, сколько кто вместить в себя может этого блаженства, а эта вместимость определяется тем, как кто раскрыл свое существо для принятия небесных благ”[693].