Различные формы проявления христианской “любви” в зависимости от индивидуальных особенностей ближних. — “Справедливость”, как одно из существенных требований христианской “любви”. — Отношение христианина к родственникам, по учению Св. Писания и свв. Отцов–аскетов. — Факты совершенного аскетического удаления от родственников.

Христианская “любовь”, будучи готова обнаружить себя соответствующим образом по отношению к каждому человеку без различия его национальности, религии и нравственного состояния,фактическиможет только — естественно — простираться на ограниченный круг людей — ближних в тесном смысле этого слова, — с которыми христианин в данное время входит в ближайшее отношение, непосредственное соприкосновение. Такое именно понятие о “ближнем” в указанном смысле слова дается в притче о милосердом самарянине[2256].

И в отношении к людям, с которыми христианин входит в непосредственное соприкосновение, он может и должен проявлять свою любовь не одинаково, а в различных формах и отношениях, в зависимости от индивидуальных, условий этих личностей, их субъективных особенностей и внешних обстоятельств. Люди, поставленные самой природой вещей или обстоятельствами жизни в более тесную связь и непосредственную, прямую зависимость от известного человека, естественно имеют право пользоваться от него и преимущественными — по сравнению с другими — заботами, попечениями и вообще проявлениями любви. Отсюда — христианская “милостивость” должна управляться и регулироваться началом “справедливости”. По словам преп.Исаака С., милостивый слеп, если он несправедлив[2257].

Сам Христос Спаситель заповедь о почитании родителей, предписывающую детям заботиться о благосостоянии и материальном обеспечении последних, назвал “словом Божиим”, которое не может и не должно быть устраняемо никаким “преданием”[2258].

До выступления на общественное служение Христос Спаситель находился в повиновении у Своего названного отца Иосифа и Пресвятой Девы[2259]. Вися на кресте, при всех невыразимых страданиях, Христос однако позаботился об участи Своей Пресвятой Матери, поручив попечение о Ней возлюбленному ученику Своему — Иоанну[2260].

Ап. Павел, внушая детям почтение к родителям, говорит, что этого требуетсправедливость(τούτο γάρ έστι δίκαιον). Заповедь о почитании родителей он называет “первою с обетованием” (ήτις έστίν εντολή πρώτη έν επαγγελία)[2261]. “Делать добро” христиане должны всем, но “преимущественно своим по вере” (μάλιστα δέ προς τους οικείους τής πίστεως)[2262]. Кто о своих и особенно о домашних не заботится (ει δέ τις των ιδίων και μάλιστα των οικείων ού προνοεΐ), тот отрекся от веры и хуже неверного[2263].

Тот же Апостол свидетельствует о себе, что он “желал бы сам быть отлученным от Христа за братьев своих родных ему по плоти” (των συγγενών μου κατά σάρκα)[2264], т. е. за родственный ему еврейский народ, из которого он сам произошел”[2265].

Правда, в св. Писании находятся некоторые выражения, которые, при буквальном их понимании, свидетельствуют, по–видимому, о том, что для истинного последователя Христа необходимо вообще безусловно отказаться от семейных отношений, порвать с ними всякие связи, как отвлекающие его от Христа, несовместимые с любовью к Нему.

Сам Христос говорил о Себе, что Он пришел разделить человека с отцем его, и дочь с матерью её, и невестку со свекровью её. Врагами человека окажутся домашние его (καί εχθροί του άνθρώπου οί οικιακοί αυτου). Кто любит отца или мать более, нежели Христа (υπέρ εμέ); и кто любит сына или дочь более, нежели Его, не достоин Его. Кто не берет креста своего и не следует за Христом, тот не достоин Его. Сберегший душу свою потеряет ее; а потерявший душу свою ради Христа сбережет ее[2266].

Здесь Христос говорит вообще о том разделении среди людей, которое произвело Его явление в міре, Его личность и дела[2267]. Будучи “князем мира”[2268], Божественною Любовью, Христос принес на землю мир[2269], возвестил людям любовь, как новое и всеобъемлющее начало их взаимных отношений[2270]. Однако же, так как эти высокие начала любви должны осуществляться в человечестве постепенно, путем свободно нравственной самодеятельности отдельных личностей, то, прежде чем войти в их жизнь и фактически проникнуть ее, они должны вытеснить противоположное им начало эгоизма, преобладавшего и царившего в человечестве. Отсюда — на пути осуществления начала любви должна была произойти борьба, — как в каждом отдельно человеке, поскольку в нем живет принцип греховного себялюбия, так и в среде целого человеческого общества, поскольку в нем действуют “сыны противления”, враждебные учению и делу Христа[2271]. Последователи Христа, призванные бороться и побеждать только любовью и всепрощением[2272], а не внешне принудительной силой, естественно, должны в этой борьбе оказаться в положении гонимой и преследуемой стороны, а противники их выступить в роли гонителей[2273]. Приютом даже родственные узы будут попраны преследователями христиан. “Предаст брат брата на смерть, и отец детей; и восстанут дети на родителей и умертвят их. И будете ненавидимы всеми за имя мое”[2274]. Попытки отвлечь от последования за Христом со стороны близких лиц могут выразиться и в менее резкой и грубой форме. Однако, во всех этих случаях человек без колебания должен становиться на сторону Христа, Которого он любит “более”, чем даже самых близких лиц и Которого он предпочитает всякой, даже кровной, привязанности. В этом именно смысле, по слову Христа, “враги человеку домашние его”, т. е. именно домашние в таком случае оказываются врагами для христианина, а не этот последний является врагом по отношению к ним, так как для него вообще не существует врагов, поскольку он призывается любить даже их[2275]. Христос предостерегает Своих последователей от такой привязанности к своим родственникам, которая могла бы при кровавом испытании оказаться сильнее их любви ко Христу, которая бы вела вообще к предпочтению кровного родства религиозным отношениям к Богу, обязанностям последования за Христом[2276]. Любовь ко Христу должна быть сильнее всякой земной родственной привязанности; в случае их столкновения, именно она должна брать перевес над последними; любовь ко Христу должна препобеждать в христианине даже естественный инстинкт сохранения жизни, когда требуется пострадать за Христа[2277], — вот наиболее точный и прямой смысл приведенных слов Господа.

С этой точки зрения и в таком именно смысле, очевидно, следует понимать и параллельное место Евангелия Луки: “Если кто приходит ко Мне, и не возненавидит отца своего, и матери, и жены, и детей, и братьев, и сестер, а притом исамой жизнисвоей, тот не может быть Моим учеником”[2278]. Ненависть к кому–либо, как субъективное состояние, не может иметь места в христианине ни в каком смысле, и не допустима по отношению к кому бы то ни было, даже ко врагам”[2279]. Ненависть к своей жизни можно понимать исключительно только в смысле готовности и решимости пожертвовать ею ради Христа, в случае необходимости засвидетельствовать этим свою преданность Христу. Не иной смысл, следовательно, можно соединять и со словами Христа, призывающими “возненавидеть” всех родственников для безраздельного последования Ему.

В таком духе раскрываются святоотеческие и аскетические комментарии анализируемого учения Господа.

По словамКлимента А., Бог мира, Тот, Который увещевает любить даже врагов, конечно, не заповедует ненависти к людям более близким, — и отделения, обособления от них. Если и врагов должны мы любить, тем более, разумеется, должны любить родственников[2280]. Заповедуя возненавидеть родителей и т. д., Христос предотвращает собственно пристрастие к родным, если оно может повредить спасению (εκκοπτει … τήν προς τά συντροφα δυσωπίαν, ει βλάπτοι προς σωτηρίαν). Поэтому, если у кого отец, сын, брат — атеист, и если совместная жизнь с ними представляет препятствие к жизни по высшим принципам, по вере, то христианин не только не должен склоняться к единомыслию с такими родственниками своими, но и должен разорвать с ними союз, вследствие духовной враждебности (принципов и воззрений)[2281].

По учению св.Василия В., объятый сильным стремлением последовать Христу не может уже предаваться ничему, имеющему отношение к этой жизни, — ни любви к родителям и домашним, как скоро она противна повелениям Господа, ни страху человеческому, так чтобы ради его оставить что–либо полезное, в чем преуспевали святые[2282].

Сущность учения препод.Макария Е. по данному вопросу сводится к тому, что высочайшая степень пламенной любви к Богу устраняет сильнейшие привязанности в міре,в случае их столкновения с первой, — когда они препятствуют возникновению, развитию и совершенствованию этой любви[2283].

По учению св.И. Златоуста, правый глаз и правая рука, которые должны быть удалены в случае соблазняющего влияния их на человека (Мф. V, 23–30), указывают на любящих нассо вредом для нас[2284].

И. Лествичникслова Спасителя о том, что он “не мир пришел принести, но меч”, комментирует в том смысле, что Христос пришел разделить боголюбивых от миролюбивых, преданных вещественному и к этому последнему не привязанных, славолюбивых от смиренномудрых. “Господь веселится о разделении и разлучении, совершающихся ради любви к Нему”[2285].

По учениюСимеона Н. Б., предпочитающие в чем–либо родителей своих заповеди Божией веры во Христа не имеют[2286].

Из отношений самого Христа к Его родственникам, по–видимому, следующий факт имеет принципиальное значение и свидетельствует о необходимости для всякого истинного последователя Христова совершенно отречься от семейных связей, относиться к родственникам не иначе, как и ко всем ближним вообще, вступая в более тесное общение только с единомысленными и одинаково настроенными, так что кровное родство как бы совершенно вытесняется и безусловно заменяется духовною солидарностью.

По свидетельству Евангелиста, однажды, когда Христос еще говорил к народу, “Матерь и братья Его стояли вне дома, желая говорить с Ним. И некто сказал Ему: вот Матерь Твоя и братья Твои стоят вне, желая говорить с Тобою. Он же сказал в ответ говорившему: кто Матерь Моя? и кто братья Мои? И указав рукою Своею на учеников Своих, сказал: вот Матерь Моя и братья Мои. Ибо кто будет исполнять волю Отца Моего небесного, тот Мне брат и сестра и матерь”[2287].

По–видимому, в этих словах физическое родство решительно принципиально зачеркивается и признается, взамен естественной кровной связи, значение только за связью духовною, основанною на полнейшей солидарности духовного, религиозно–нравственного настроения.

Некоторые аскеты и действительно придавали словам Господа такой именно смысл и делали из них соответствующий вывод.

По словам, напр., св.Василиярожденный от Духа (Иоан. III, 8) и получивший право стать чадом Божиимстыдится родства по плоти, но признает своими только близких по вере, засвидетельствованных Господом, Который сказал: “Матерь Моя и братья Мои суть слушающие слово Божие и исполняющие его” (Лк. VIII, 21)[2288].

По учениюпрепод. Нила С., Господь, исправляя мысль Богородицы Марии, искавшей Его между сродниками (Лк. II, 49) и признавая недостойным Себя, кто любит отца и матерь больше Его,выразительно внушаетэтимоставление родственных связей(πρεπόντως εκλειψιν των σογγενικών υποτιθεται δεσμών)[2289].

Однако, приведенные аскетические истолкования требуют некоторых ограничений и существенных оговорок, в виду тех обстоятельств, при которых произошло данное событие.

И прежде всего, здесь важное значение имеет то замечание, которое мы находим у Евангелиста Марка. “Ближние Его пришли взять Его; ибо говорили, что Он вышел из себя”[2290]. А Евангелист Иоанн Богослов решительно свидетельствует вообще, что “братья Его не веровали в Него”[2291]. Не веруя в Его Богочеловечество и мессианское назначение, они считали Его обыкновенным учителем, ищущим популярности и известности в народе, превратно понимая и ложно истолковывая весь образ Его действий[2292]. Прибытие Матери Христа и братьев Христа с целью “взять” Его нарушило Его беседу, содержанием которой служило обличение грубого неверия окружающих. Самомнительные и напыщенные фарисеи, бывшие, как видно, в значительном количестве среди Его слушателей[2293], обнаружили крайнюю нравственную испорченность, полнейшее закоснение во зле, провозгласив Его чудеса действием злой бесовской силы[2294]. Другие из них выражали желание “видеть” от Него “знамение”[2295], чем так же проявили свое полнейшее неверие и невосприимчивость к учению и делу Христа. Таким образом, Христос был окружен неверующей и глумящейся толпой; родственники считали Его исступленным и хотели увести Его. Только ученики всем сердцем воспринимали Его учение[2296]. При таких обстоятельствах ответ Христа был вполне естественен, заключая в себе мысль только о преимуществе религиозно–нравственных связей сравнительно с естественно кровными. Но, что важнее всего и что нужно особенно иметь в виду в данном случае, — Христос не был простым человеком; Он — вместе и Бог, так что Его отношения к родственникам по самому существу дела не соизмеримы с обычными человеческими отношениями. Он пришел в мір для искупления и спасения его, для служения всему роду человеческому, так что Его родственные отношения — естественно — отступали у Него на второй план пред сознанием и выполнением богочеловеческой миссии.

Васкетическойписьменности мы находим имеющее некоторое отношение и к разбираемому месту Св. Писания учение о том, что для истинных подвижников связи родственные, кровные заменяются более тесными, внутренними, глубокими и существенными отношениями к лицам, объединенным общностью духовных стремлений и религиозных интересов, — в силу теснейших отношений ко Христу. По словам, напр., препод.И. Кассианавсякий получает сторичное количество братьев, родителей, кто, презревши ради имени Христова любовь к одному отцу, или матери, или сыну, — входит в искреннюю любовь всех, служащих Христу. Тогда он, действительно, вместо одного находит многих отцов и братьев, привязанных к нему более горячим, совершеннейшим расположением[2297]. Именно в этом смысле истолковываются и слова Христа Спасителя о том, что всякий, оставивший ради Христа и евангелия дом или братьев, или сестер, или отца, или мать, получит еще ныне, в это время, среди гонений, во сто крат более домов, и братьев, и сестер, и отцев, и матерей, и детей, не говоря уже о том, что в веке грядущем он получит жизнь вечную[2298][2299].

Таким образом, христианство, предписывая любовь ко всем людям, кто бы и каковы бы они ни были, не исключает того, что любовь эта принимает различные оттенки и имеет различные степени, по различию людей, на которых она простирается. Это и понятно, — иначе она не была бы живым чувством индивидуального человека, его личным, свободно нравственным состоянием. Эту мысль допускают, обосновывают и раскрывают и некоторые представители аскетической письменности. По учению, напр., препод.И. Кассиана, “ту любовь, которая называется αγάπη, возможно оказывать всем. Она должна быть настолько всеобща, что Господь повелел христианам питать ее даже ко врагам. Но сердечное расположение, сердечная склонность оказывается только немногим, — тем, которые связаны одинаковостью нравов, или общностью добродетелей”[2300], причем и такое расположение, в свою очередь, различается. Ибо иная любовь к родителям, иная к супругам, другая к братьям, еще другая к сыновьям. Даже и Христос имел любовь не ко всем одинаковую. Хотя Он и прочих одиннадцать избранных учеников любил особенной, предпочтительной пред другими любовью (praеcipua dilеctionе. Ср. Иоан. XIII, 14 ср. ст. 1), однако Иоанна он любил еще более, чем остальных учеников. Но эта любовь к одному не означала недостаточности, холодности любви к прочим, но означала только больший преизбыток любви к нему, на который представляло ему правопреимущество девства и нерастленность плоти. Вот почему эта любовь обозначается как некоторое исключение, по сравнению с тою, которую Христос имел не только ко всем остальным людям, но даже и ко всем прочим ученикам[2301].

Однако учение, раскрытоеИ. Кассианом, далеко не является всеобщим аскетическим учением. Напротив, чаще мы встречаемся у аскетов с той мыслью, что подвижник должен любить всех людейодинаково, — родственники, даже ближайшие, не должны представлять в этом отношении какого–либо исключения, любовь к ним не должна отличаться нисколько от того любвеобильного настроения, которое истинный христианин питает ко всем людям.

По учению, напр., св.Василия В., “рожденный от Духа (Иоан. III. 8) и получивший право стать чадом Божиим, стыдится родства по плоти, а признает своими близких по вере. Сострадание же он пусть имеет ко всем, удаляющимся от Господа,к сродникам же по плоти, как и ко всем”[2302]. Следует, чтобы любовь во всех и ко всем была равная и одинаковая, а почтение воздавалось приличествующее каждому. У таких людей телесное родство не будет иметь преимущества в отношении к любви. Брат ли кто кому по плоти, или сын, или дочь; единокровный не будет иметь к родственнику предпочтительно пред другими большего расположения. Последующий в этом природе обличает себя, что не совершенно отказался от родственных уз, но управляется еще плотью[2303].

По учениюБл. Августина, человек другого человека должен любить не так, как любят плотских братьев, или сыновей, или супругов, или каких–нибудь знакомых, родственников или сограждан. Такого рода любовь — любовь временная (dilеctio ista tеmporalis еst). Люди не имели бы никаких подобных отношений, возникающих с рождением и уничтожающихся со смертью, если бы природа наша, пребывая в заповедях и сохраняя подобие Богу, не впала в состояние настоящего повреждения. Поэтому Сама Истина, призывая людей возвратиться к первобытной и совершенной природе, заповедует противоборствовать плотскому навыку, уча людей, что никто не достигнет царствия Божия, если не возненавидит плотских уз[2304]. А это значит, что христианин должен любить в другом человеке не то, что есть человек, а то, что есть сын, т. е. не то, что относится к Богу, а то, что относится к самому же себе. Тот же, кто любит в человеке частное, а не общее, царства небесного не достигнет. Никто не может совершенным образом любить то, к чему человек призывается, если он не возненавидит того, от чего ему следует отвлечься. Призывается же человек возвратиться к совершенной человеческой природе, какою создал ее Бог и какою она была до грехопадения; а отвлечься он должен от любви к той природе, которую заслужил грехом. Поэтому он должен возненавидеть то, от чего он хочет быть свободным[2305][2306].

Таким образом, по мысли Бл. Августина, в родственнике, как и во всяком человеке, следует любить именно его богоподобную, идеальную сторону, которая, по самым своим свойствам и особенностям, имеет непреходящее значение и вечное существование. Питать же особенную привязанность и расположение к известному человеку, как к брату, отцу и под., не следует именно потому, что в таком случае предметом любви и причиной особенного расположения оказываются временные, случайные, преходящие свойства и особенности той или другой личности[2307].

Таким образом, принципиально забота о родных не исключалась из круга нравственных обязанностей подвижника, и все дело теперь единственно сводится к решению вопроса, насколько такая забота совместима с выполнением и осуществлением задач аскетизма фактически, в живой конкретной действительности, в обычных условиях жизни.

“Движимый духовной и божественной любовью может, и не оставляя попечения о своей душе, помогать родным в нуждах и доставлять им различные пособия; но кто всю душу свою поработит заботе о родных, тот подлежит осуждению закона за то, что мало ценит свою душу”[2308].

По аскетическому учению, в действительности совместить то и другое бывает, однако, весьма трудно, часто даже невозможно.

По словампрепод. И. Лествичника, как невозможно одним глазом смотреть на небо, а другим на землю; так невозможно не подвергнуться душевным бедствиям тому, кто мыслями и телом не устранился совершенно от всех своих родственников и не родственников[2309]. При этом подвижник удаляется от своих ближних и от местне по ненависти к ним,но избегая вреда 1 который он мог бы от них получить[2310]. Вот почему подвижнику рекомендовалось остерегаться от сближения со своими, чтобы сердце его не охладело в любви Божией[2311]. При этом с особенной строгостью предписывалось избегать встречи и разговоров с женщинами, хотя бы то была мать или сестра[2312].

Историямонашества свидетельствует, что это предписание на практике соблюдалось очень часто с безусловной строгостью и неуклонной последовательностью. Укажем для примера несколько фактов, по нашему мнению, наиболее характерных. МатьФеодора, ученикаПахомия В., услыхав, что её сын в Тавенне, пришла туда с письмами от епископов, приказывавших вернуть ей сына[2313]. Остановившись в женском монастыре (είς τό μοναστήριοѵ των παρθένων), она послала письма к препод. Пахомию, прося дать ей возможность хотя увидеть сына (ϊνα καν ίδη αυτόν). Пахомий призвал Феодора, сказал ему о желании епископов, писавших к нему и велел исполнить желание матери. На это Феодор сказал: “скажи мне, не потребует ли Господь в день суда от меня ответа, если я сознательно пойду на свидание с этою женщиною, как с матерью?[2314]. Кроме того, не соблазню ли я своим поступком братию, вместо того, чтобы преподать ей в этом случае наставление? Я не имею матери и ничего из того, что есть в міре (oùκ έχω μητέρα, ου δέ τι του κόσμου). Тогда Пахомий сказал своему ученику: “если ты любишь Бога больше, чем свою мать, разве я могу тебе препятствовать в этом, а тем более отвращать тебя от такого расположения?[2315]. Это согласно с тем, что сказал Спаситель: «любящий отца или мать больше, чем меня, еще не достоин меня». В этом и состоит совершенство (τούτο τελοιότης έστίν). Когда услышат наши отцы–епископы о твоем решении (избежать свидания с матерью), то не огорчатся этим, а обрадуются. В самом деле, нет греха в том, чтобы любить своих, не как своих, а как члены Христовы,одинаково со всеми верующими”[2316][2317].

Пиор, пустынножитель горы Нитрийской, в течение всей своей жизни сохранял обет — не видеть своих родителей. Так прошло более тридцати лет. Сестра его, оставшись вдовою, послала двух своих детей отыскать Пиора в пустыне. Они нашли, наконец, его и сказали ему: “мы — дети твоей сестры”, но Пиор их не принял. Тогда они обратились к Антонию и просили его убедить Пиора посетить их мать. Антоний призвал к себе Пиора и сказал ему, чтобы он посетил свою сестру. Взяв с собой другого монаха, Пиор пришел к дому сестры и, закрыв глаза, стал около крыльца, чтобы не видеть сестры. “Вот я — Пиор, — твой брат. Смотри на меня, если хочешь”. После этого он тотчас же возвратился в пустыню[2318].

К одному старцу — аввеАполлосу— в глубокую ночь пришел однажды его брат и со слезами стал упрашивать, чтобы он, вышедши на короткое время из своего монастыря, помог ему вытащить вола, который увяз в тине на болоте, так как один он вытащить его был не в состоянии. Авва Аполлос на настойчивую просьбу сказал: “почему ты не позвал младшего брата нашего, хотя он живет ближе меня, и ты прошел мимо его?”. Но этот брат, о котором говорил авва, давно уже умер. Пришедший брат, думая, что авва забыл о смерти брата и от чрезмерного воздержания и постоянного пребывания в уединении стал как бы не в полном уме, ответил: “как я мог вызвать из гроба того, кто умер уже пятнадцать лет?” Тогда авва Аполлос сказал: “разве ты не знаешь, что также и я уже двадцать лет умер для этого міра и из гроба этой келлии не могу доставить тебе никаких утешений, которые относятся к состоянию настоящей жизни? Христос не дозволяет мне даже и на короткое время ослабевать в напряженности предпринятого самоумерщвления для извлечения твоего вола, как Он не дозволил одному и самой кратковременной отлучки для погребения отца, хотя последнее, конечно, должно бы быть совершенно гораздо скорее, почетнее, и благочестивее”[2319].

ПреподобныйИсаак С. передает об одном святом подвижнике (τινά των άγίων), который не навестил своего брата, несмотря на все его просьбы, даже при смерти. Когда брат его занемог, то был заключен в другой келлии. Подвижник во все время болезни брата превозмогал свою сострадательность (τήν συμπάθειαν αυτου) и не приходил повидаться с ним. Больной, приближаясь к исходу из этой жизни, послал сказать брату, чтобы он пришел к нему, так как он умирает и желает проститься с ним. Но подвижник и в такой исключительный момент не согласился оставить своей келлии, объяснив свой поступок тем, что, посетив умирающего брата, он “естество предпочел бы Христу” (τήν φύοιν έτίμησα πλέον τοΰ 'Χρίστου)[2320].

С особенным страхом подвижники избегали встреч и какого–либо соприкосновения с женщинами. Так, один монах боялся, перенося свою старую мать через реку, прикоснуться рукой к её телу. Свою боязнь он объяснил тем, что “тело женщины — огонь. От того, что я прикоснусь к тебе, придет мне мысль и о других женщинах” (commеmoratio aliarum fеminarum)[2321].

Однажды монах встретил на пути монахинь. Увидевши их, он свернул с дороги. Игуменья (abbatissa) сказала ему: “если бы ты был совершенным монахом, то не смотрел бы на нас, как на женщин, так как и не знал·” бы, что мы — женщины”[2322].