“Страх” вечных мучений и “надежда” на получение “награды”, как переходные ступени, приводящие к истинной, сыновней “любви” к Богу. — Сравнительная ценность этих побуждений, — “рабство”, “наемничество” и “сыновство”.

Чтобы пробудить человека из состояния духовного бесчувствия, беспечности о своей религиозно–нравственной жизни, христианство представляет грешнику картину загробных вечных мучений[860], предостерегая его от такой плачевной участи, возбуждая в нем чувствострахаподвергнуться ей. И это возбуждаемое представлением вечных мучений чувство “страха” часто бывает спасительным для человека, служит толчком и побуждением к началу целого коренного переворота, заканчивающегося нередко изменением направления жизни иногда даже, по–видимому, отчаянного грешника[861].

Когда человеком овладевают страсти и чувственная привязанность к міру, то наибольшее и самое мучительное беспокойство его совести причиняет именно мысль о неминуемом мздовоздаянии в будущей жизни, о неизбежности загробных мучений[862]. На низшей ступени религиозно–нравственного развития “ничто так не может сильно остепенять, как страх адских мучений”[863][864]. Это и понятно. “Неприятным и скорбным результатом дела всегда возбуждается ненависть к тому, кто или что является виновником таких результатов. Поэтому, если кто несомненно уверится в том, что грехи являются причинами многих и великих зол, то сам собою, по внутреннему убеждению, почувствует к ним ненависть”[865]. “Кто услышал о геенне, тот уже не с трудом и усилием будет удаляться от греховных удовольствий; но одного страха, овладевшего помыслами, достаточно для него, чтобы изгнать из себя страсти”[866].

Ожидание будущего суда, страх геенны, по святоотеческому учению, имеет воспитательное значение для грешников, способствует их нравственному исправлению, — подобно тому, как операции, прижигания и горькие лекарства часто положительно необходимы для излечения телесных болезней[867]. Таким образом, “страх Божий” является началом “добродетели”[868], а чрез то и началом “истиной жизни”[869], “уздою”, сдерживающей страстные порывы в человеке[870]. Конец нравственного совершенства человека, бесспорно, — любовь, но любви “никто не может достигнуть без страха”[871]. Чтобы хранить пределы послушания Богу, человеческой природе необходимстрах. Любовь к Богу возбуждает в человеке любовь к деланию добродетелей, которое увлекает его к благотворению. Нолюбви предшествует страх(προηγείται τής αγάπης ό φόβος). “Таков путь Господень” (αυτη γάρ έστιν ή οδός του Κυρίου), т. е. таков закон постепенного религиозно–нравственного развития человека[872]. “Покаяние — корабль, страх — его кормчий, любовь же — божественная пристань”[873].

“Всякому,начавшему жить по Богу, полезен страх наказания и производимая им скорбь. Кто же без участия этого страха думает положить начало доброй жизни, тот мечтает построить дом на воздухе, без основания, что конечно, невозможно”[874].

Такое же целесообразное педагогическое значение принадлежит инадеждена получение в будущей жизни вечного блаженства за труды доброделания, в виде награды. Указание на венцы облегчает труд подвижничества, дает силы трудиться, не ослабевая[875], так как человеку внушается, что “труды (переносимые) в настоящем веке за истину, не могут идти в сравнение с наслаждением, которое приготовлено терпящим зло за добро”[876]. Надеясь получить воздаяние за труды, подвижник легко переносит труды доброделания[877]. “Это лучший метод и удобнейший путь к добродетели — смотреть не на труды только, но и на награды после трудов[878]. Так поступают и воины: они смотрят не на раны, а на награды, не на удары (σφαγάς), не на падающих мертвыми, а на увенчиваемых героев. Точно также мореплаватели за волнами видят пристани и во время бедствий на море представляют себе благополучие по окончании плавания[879].

Для немощного (εί δε τις άσθενέστερος) добродетель кажется суровой (σκληρά ή αρετή) и потому ему полезно представлять ее “облеченною в величие будущих обетований”, как источник наград для исполнивших ее[880].

Таким образом, “мысли о вечном наказании или о блаженнейшем воздаянии, обещанном святым” “полезны, поскольку приводят руководствующихся имик началублаженства” (ad initia bеatitudinis)[881].

Итак, значение в процессе нравственного постепенного совершенствования христианина указанных мотивов — “страха” вечных мучений и ожидания “наград” — не подлежит сомнению они являются, по учению свв. Отцов, целесообразными аскетическими средствами, полезными методическими приемами для пробуждения человека от греховного сна и для возбуждения его энергии к христианскому подвижничеству напервых, начальных ступеняххристианской жизни.

Но этим уже определяется и их не самостоятельное, существенное и постоянное, а лишь подчиненное, второстепенное, временное и преходящее значение в деле христианского совершенствования. Но мере постепенного религиозно–нравственного развития христианина и действительного приобщения его “вечной жизни” указанные два мотива переходят в третье — специфически и подлинно христианское побуждение: на высшей ступени своего развития христианин угождает Богу только посыновнейсамоопределеннойлюбвик Нему, творит добро исключительно по искреннему, сердечному, вполне бескорыстному влечению к нему.

Если христианин постоянно будет избегать зла из страха (έμμείνη φεύγων το κακόν διά τον φόβον) и делать добро, надеясь получить за это награду, то, пребывая, таким образом, по благодати Божией, в добре и, соразмерно этому, соединяясь с Богом (σοναπτόμενος τω Θεω), он получает вкус к добру (γεύεται λοιπόν). Ощущая теперь непосредственно истинное благо, человек уже не захочет разлучиться с ним[882]. Такого человека никто уже не может разлучить от любви Христовой. Только в таком состоянии человек достигает достоинства сына, когда он любит добро ради самого добра (τότε φθάνει εις το μέτρον του υίου, καί αγαπά δι’ αυτό καλόν)[883].

Рождающеесяпервоначальноиз страха “истинное смирение” (humilitas, cum fuеrit in vеritatе possеssa) “скоро” (confеstim) доводит человека до любви, чуждой страха, до любви совершенной. Воодушевившись ею, “христианин “без труда” (absquе ullo laborе), “как бы совершенно естественно” (vеlut naturalitеr), имея в виду не наказания, а побуждаемый любовью к самому добру и привлекательностью добродетели самой по себе (amorе ipsius boni еt dеlеctationе virtutum) начинает исполнять то, что раньше совершал из–за страха наказаний (non sinе poеna formidinis)[884].

Христианин, достигши известной степени религиозно–нравственного развития, приобретши духовную зрелость, оставляет “младенческое” отношение к богоугождению, низшие побуждения к доброделанию, в виде страха наказаний и надежды на получение награды. Он проникается сыновней любовью к Богу, ею одной воодушевляется на подвиг богоугождения. “В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение; боящийся не совершен в любви”[885]. “Сделавшийся сыном украшается любовью, а не устрашающим вразумляется жезлом”[886][887]. Христианин не иначе может достигнуть истинного совершенства, как возлюбивши Бога единственно по побуждению любви, а не по чему–либо другому[888]. Кто хочет достигнуть истинного усыновления Богу, тот должен творить добро “из любви к самому добру”[889]. Человеку, стоящему на такой ступени религиозно–нравственного совершенства “больший труд”, предпринимаемый в целях богоугождения”, сам по себе есть уже награда[890]. Итак, “самый совершенный способ спасения — посредством любви[891]. Иные спасаются и посредством страха, когда кто удаляется от зла, побуждаемый угрозами наказания в геенне; другие преуспевают в добродетели, надеясь получить награду, обещанную за благочестивую жизнь. Но кто стремится к совершенству (προς το τέλειον),всем сердцем и всею душою любит не другое что из подаваемых Богом благ, но Его Самого,самый источит благ[892].

“Так как много таких, которые хранят заповеди из страха, или ради награды в будущем, а не по любви, то Господь многим убеждает хранить заповеди по любви (πολλά παραινεί εις τήν φυλακήν των εντολών των εκ τής αγάπης)[893]. только этот последний мотив сообщает христианскому подвижничеству характер истинно возвышенной, благородной бескорыстной деятельности, — только побуждение любви к Богу во Христе освобождает поведение и деятельность христианина от элемента по существу чуждого христианству — мучительного страха. Между тем именно то или другое побуждение, то или другое настроение, из которого вытекает христианская жизнедеятельность, а не количество и свойство самих по себе подвигов, не форма богоугождения, — определяют собою то или другое достоинство человеческой деятельности, подлинную ценность их пред праведным судом Божиим.

По характерным словам св.Василия В., самолюбие может проявляться даже и в деятельности, вполне согласной с заповедями, если кто исполняет их не по любви к Богу, а ради себя, — т. е. имея в виду результаты деятельности по отношению к себе самому[894].

Вот почему “великое различие” устанавливается свв. Отцами между теми христианами, которые совершают, по–видимому, одни и те же подвиги, но по различным побуждениям, причем у одних в основе их жизнедеятельности лежит страх геенны или надежда будущего воздаяния, тогда как другие несут подвиги “единственно по любви к святости” (amorе tantum еt dеsidеrio castitatis), “не обращая уже внимания на обещанную в будущем награду или наказание” (nеc jam rеmunеrationеm… aspiciеns). Только совершаемая по мотивам бескорыстной любви “добродетель является свободною” (voluntarium bonum еst), тогда как, исполняемая по другим мотивам, она оказывается как бы вынужденной, совершаемой “как бы против воли, насильно исторгнутой или страхом наказания или желанием награды” (vеlut coactum еt tamquam nolеnti violеntеr еxtortum, vеl mеtu suppliеd vеl cupiditatе praеmiôrum)[895]. “Святое дело — избрать добро не ради него другого, но ради самого добра”[896]. Между тем толькосвободноедобро и есть добров истинном смысле. “Добродетель есть дело неподвластное и добровольное, вынужденное же и невольное не может быть (в собственном смысле) добродетелью”[897].

Отличаясь характером истинно нравственной свободы, независимости, добродетель, совершаемая по мотиву любви к Богу — и только она одна — обладает свойствамитвердостиипостоянства. “Кто упражняется в добре из–за каких–нибудь посторонних побуждений, тот не тверд в добродетели” (ου βέβαιος εις αρετήν). Он всегда может остановиться на половине пути, если добро не доставит ему скоро того, что получить он надеется за свою добродетель, “подобно тому, как плывущий для прибыли не продолжает плавания, если не видит прибыли”. “Кто же чтит и любит добро ради самого добра, тот и расположение к добру имеет постоянное”[898].

Таким образом, несомненно, что христианское учение “указывает три побуждения, заправляющие деятельной христианской жизнью”[899]: “страх будущего мучения в геенне” (mеtus gеhеnnaе), “надежду и желание получить царство небесное” (spеs atquе dеsidеrium rеgni coеlorum) и, наконец, “расположение к самой добродетели, любовь к самому благу” (affеctus boni ipsius amorquе virtutum)[900], заключенному в Боге и осуществленному на земле во Христе, — сыновняя преданность Богу во Христе.

Ценность и достоинство указанных трех побуждений далеко не одинаковы, — только последнее выражает собственно отличительную, специфическую особенность христианства, которое своей основной целью имеет даровать людям именно “усыновление” (τήν υιοθεσίαν) Богу[901], чтобы они действительно “все” (πάντες) были “сынами Божиими (υιοί Θεού), по вере во Христа Иисуса”[902]“детьми Божиими (τέκνα Θεού)[903]; христиане не принимают “духа рабства” (δουλείας), чтобы опять жить в страхе (εις φόβον), но принимают “Духа усыновления (πνεύμα υιοθεσίας), Которым” они взывают: “Авва, Отче!”[904]. Однако, имея в виду только процессуальный, строго постепенный характер христианского совершенствования, изснисхождениякнемощнымхристианство допускает и первые два низшие побуждения, имеющие реальное значение только дляначальныхступеней христианской жизни, в качестве воспитательныхсредствна пути нравственного христианского совершенствования. Страх вечных мучений “ведет к покаянию и полагает начало доброй жизни; ожидание наград поддерживает христианина в трудах доброделания и подвижничества; и только любовь к Богу возводит христианина на верх совершенства”. Начинать дело спасения христианину приходится “с первой ступени”, “чрез вторую” стремясь обязательно к последней. Страх является состоянием нежелательным, укоризненным, “когда христианин им одним руководится и на нем останавливается, не двигаясь далее”. Да и самое влияние страха на нравственную жизнь человека недостаточно: “при нем остается возможность ограничиться одною внешнею исправностию без исправления «сердца», — что, однако, и есть главное”. Чтобы жизнь христианина “подвинулась дальше и выше”, Божественное Откровение предлагает следующее — по сравнению с первым, высшее — побуждение, располагая его надеждою царствия небесного, вечного блаженства не ослабевать в подвижничестве[905]. Но и на этой ступени останавливаться христианину все же не следует, — христианин несет свой подвиг, как внешний долг, внешнее обязательство ради посторонней для добра цели. Это несовершенство устраняется лишь тогда, когда человек начинает служить Богу, побуждаемый единственно самопреданной любовью к Нему, чтобы славилось на земле всесвятое имя Божие. И эта степень — последняя, самая высшая и окончательная в ряду побуждений к богоугождению[906]. Свв. Отцы первую ступень называли “рабством” (δουλεία), вторую — “наемничеством” (μισφαρνια), а третью “сыновством” (υίότης)[907].

Таким образом, конечной целью христианина является освобождение его нравственной деятельности от всякой, по возможности, примеси утилитарных себялюбивых побуждений, — полнейшее бескорыстие, — когда всеобъемлющим настроением его личности и единственным, проникающим все поведение христианина, мотивом служит самопреданная любовь к Богу во Христе. Наполняя все самосознание христианина и проникая все его самочувствие, эта любовь служит для христианина источником глубочайшего и самого полного духовного блаженства, с которым не может сравняться никакая земная радость, никакое земное наслаждение. Переживая общение любви со Христом, христианин относится равнодушно к ожидающей его внешней участи, не стремится получить какие–либо другие почести и награды, — это общение любви со Христом служит для него конечной целью и верховным, самодовлеющим благом. “Я уверен, говорит достигший такого состояния св. Апостол, что ни смерть, ни жизнь, ни Ангелы, ни Начала, ни Силы, ни настоящее, ни будущее, ни высота, ни глубина, ни другая какая тварь не может отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем”[908].

Низшие побуждения сами собой должны побледнеть, отступить на задний план и, наконец, совсем испариться, исчезнуть пред ярким, пламенным солнцем этой любви, которая затем и царит безраздельно в духовном міре христианина, освещая своим ослепительным блеском все изгибы его существа, заправляя безызъятно всей его жизнью. В таком состоянии для христианина единственной ценной наградой служит сознание того, что он угождает Богу, как своему Отцу[909][910].