Двусторонний характер религиозно–нравственного христианского совершенствования. — Борьба со “страстями”, как неизбежный момент этого совершенствования. — Вытекающая отсюда принципиальная важность и практическая необходимость точного этико–психологического анализа “страстей”. — Особенная ценность собственно аскетического анализа страстей. — Полная сила греховного зла проявляется только при условии борьбы со “страстями”.

По православному учению, спасение, вечная жизнь, достигается каждым человеком при непременном условии нравственного усовершенствования христианина; это последнее и служитближайшейцелью его напряженной всесторонней работы, аскетического подвига.

Но нравственное совершенствование не может быть органическим процессом беспрепятственного развития, постепенного положительного раскрытия сил человека, так как последние повреждены грехом, нравственной порчей, — они не только мало или недостаточно развиты в человеке, но получили в нем именно ложное направление, извращены, или, по крайней мере, всегда обнаруживают склонность пойти этим превратным путем. Словом, человек должен не только, с помощью благодати, воспитать себя, но именноперевоспитатьистинная жизнь может завоевать себе господство в природе человека не иначе, как путем вытеснения ложного, извращенного направления её наличного состояния. Христианская жизнь, следовательно, не может совершаться в правильной последовательности положительного безостановочного и беспрепятственного развития, поскольку обязательно требуется при этом постоянное выделение нездоровых элементов, заключающихся в человеческой природе и личности, — постоянное искоренение старой закваски[1029]. Облечение “в нового человека, созданного по Богу, в праведности и святости истины”[1030]осуществиться реально может не иначе, как путем нераздельно и параллельно с этим положительным процессом совершающегося “отложения прежнего образа жизни ветхого человека, истлевающего в обольстительных похотях”[1031].

Для того, чтобы достигнуть в человеке своего осуществления, христианская добродетель должна явиться в человеке борющейся (и притом “до крови”, “против греха”[1032], а не просто возрастающей и крепнущей. По словам преп.Макария Е., волею Божиею требуетсясовершенное очищение от греха, освобождение от постыдных страстей и приобретение самой высокой добродетели, т. е. очищение и освящение сердца[1033]. Таким образом, и в подвиге христианина, поставившего своей целью достижение религиозно–нравственного совершенства, необходимо следует различатьдва теченияили две стороны: положительную и отрицательную. По словам преосв.Феофана, “в непрерывной связи с прямым положительным занятием сил всегда стоит непрямое, направленное к прогнанию зла и страстности, восстающей в них, иначеборьба со страстьми и похотьми”[1034]. И это очищение от гнилых остатков ветхого человека должно проходить черезвсю область личной жизнедеятельностии притом на протяжениивсейжизни человека[1035]. Отсюда, и для целесообразного применения аскетических средств необходимо по существу дела ясное представление не только идеала нравственного совершенства, но и противного ему состояния — греховной невозрожденности, извращенности человеческой природы и её сил. Отсюда понятно, почему борьба со страстями и их победа составляют необходимую принадлежность и неизбежный долг всякого истинного христианина[1036]и вообще человека, стремящегося к нравственному оздоровлению и нормальной жизни. И действительно, всякая моральная система, религиозная и философская, если не считать, конечно, антиномистических, видное место отводит борьбе человека со страстями, хотя понимает последние неодинаково, в зависимости от своих общих начал и предпосылок, различным образом определяя их источник и характер, а также, в зависимости от этого, и способы и приемы борьбы с ними[1037]. Отсюда для того, чтобы выяснить специфические особенности христианского аскетизма, необходимо представить прежде всего возможно точный анализ аскетического учения о природе и характерестрастей.

По общему смыслу святоотеческого аскетического мировоззрения, добро, религиозно–нравственное совершенствование для достижения единения с Богом, — естественно для человека в том смысле, что вполне соответствует самой идее его организации и первоначального предназначения. В самом своем происхождении природа человека, как творение Всеблагого Бога, более того, — как Его “подобие”, отмечена чертами совершенства, стремится к единению с Богом, имея и реальную способность к этому теснейшему мистическому единению[1038]. Если в наличном состоянии человека указанное его предназначение должным образом не осуществляется, то единственной конкретной причиной в этом случае являются именно “страсти”, сообщающие ложное, превратное направление всей его жизнедеятельности, лишающие его природной способности к богообщению. “Без чистоты от страстей (έκτος καθαρότητος των παθών) душа не врачуется от греховных недугов, и не приобретает славы, утраченной преступлением”[1039]. И это собственно потому, что “страсти служат преградой (διάφραγμα) сокровенным добродетелям души”[1040]. “Страсти — это дверь, заключенная пред лицом чистоты. Если не отворит кто этой заключенной двери, то не войдет он в непорочную и чистую область сердца”[1041]. Страсти сравниваются также с непрозрачною средой, препятствующей лучам духовного света воздействовать на внутреннее сердечное око, так что духовное созерцание осуществиться вследствие этого препятствия не может[1042]. Таким образом, не требует дальнейшего обоснования то положение аскетического учения, что “душа человеческая не иначе отчуждается от Бога, как страстным расположением”[1043]. Равным образом не менее справедливо, “что если кто хочет приобрести добродетель, то не прежде может приобрести ее, как возненавидев диаметрально противоположное ей зло”[1044]. Вообще страсти — болезни души[1045]В противоположность “добродетели”, которая свидетельствует о здоровом состоянии души, “страсть” оказывается уже несомненно “недугом”, чем–то случайным, “прившедшим в естество души и выводящим ее из состояния здоровья”[1046]“Целью пришествия Спасителя было “восстановить” душу “в первобытное её состояние”, избавив ее от состояния страстного (τής έμπαθείας). Заповеди даны Господом, как врачевства, чтобы очищать от страстей и грехопадений (καθαίρειν τα πάθη καί τά πταίσματα)[1047].

Отсюда с несокрушимой логической последовательностью вытекает подвижническое правило и аскетическое требование “подвизаться против всякой страсти, пока человек не достигнет цели благочестия”[1048]. Обязательность этого требования безусловна. “Ничего не следует добиваться с большею настойчивостью, как освобождения себя от болезней (души) и страстей (ή των παθών καί νοσημάτων απαλλαγή): это необходимо “прежде всего (πρώτον)[1049]. Следовательно, “бесстрастие (ή απάθεια) служит началом и основанием жизни добродетельной” (τής κατ’ αρετήν ζωής αρχή καί υπόδεσις γένεται)[1050]. Прежде необходимо ВЫЙТИ “из ветхого міра страстей”, а потом вступить уже в “новый мір духа”[1051]. “Ходить путем Христовым” человек может лишь в том случае, если он “умертвит ветхого человека, или страсти (οτε ένέκρωσεν εν έαυτω τον παλαιόν άνθρωπον, ήτοι τα πάθη)[1052]. Вот почему подавление, искоренение “страстей” фактически составляет преимущественное содержание и ближайшую, непосредственную цель подвижнического делания. По словам св.Иоанна Дамаскина, “подвижническая жизнь (ή ασκησις) и труды её” служат, прежде всего и даже преимущественно, для того, чтобы мы свергли с себя чуждый и противный природе грех[1053]. По учениюАнтония В., все разнообразные подвиги (поста, бдения и т. и.) имеют целью достижение здоровья души, — освобождение её от “страстей”[1054]. Так. обр., процесс религиозно–нравственного совершенствования христианина — по отрицательной его стороне — выражается именно в подавлении страстей. Представленным принципиальным воззрением аскетов объясняется я тот факт, что как в действительной их жизни, так и в, их теоретическом мировоззрении, насколько, конечно, оно отразилось в их писаниях, “страсти” оказываются по преимуществу в фокусе активного сознательного, самого внимательного и нарочитого самонаблюдения подвижников. А этим, в свою очередь, в достаточной степени объясняется всесторонняя, широкая и глубокая, на основании живого непосредственного опыта, разработка психологических данных, входящих в объем понятия “страсти”, — богатство содержащихся в аскетических писаниях психологических данных, так или иначе, прямо или косвенно, посредственно или непосредственно, относящихся к указанной области подвижнического трудничества, аскетического совершенствования[1055].

Имея в виду прежде всего и преимущественно цель пастырски–педагогическую[1056], писатели–аскеты раскрывали психологические понятия, входящие в названную область, возможно полно и обстоятельно также и с теоретической стороны, что являлось неизбежным и по существу дела, так как, если где, то именно в данной области, моменты теоретический и практический связаны нитями самыми живыми, неразрывными, крепкими до нерасторжимости. Здесь успех в области теоретического проникновения в сущность, характер и условия происхождения и развития душевных явлений, известных под именем “страстей”, фактически достигается не иначе, как под обязательным условием жизненно практического, реального религиозно–нравственного совершенствования, когда человек получает действительную возможность чувствовать себя в той или иной мере господином страсти, а не послушным рабом её, когда, следовательно, он отрешается от неё и начинает наблюдать ее как бы с некоторого отдаления, — как факт в некотором смысле объективный.

И действительно, не трудно видеть, что подчинение греховной страсти, так называемое, “обольщение” ею (απάτη), представляющее собою самый обычный, характерный вид отношений греховного человека к страсти, еще далеко не выражает всей силы действия греховного зла в природе человека, как ни странным это может представляться на первый взгляд. Яснее, полнее и определеннее эта сила греховной страсти открывается самосознанию человека именнопри борьбечеловека со злом, — и чем сильнее противодействует ему воля человека, тем рельефнее, осязательнее проявляется и господствующая в человеке сила зла. Вот почему всю тяжесть искушений испытывают совсем не те люди, которые обычно живут в стихии греха, а напротив, — именно люди, поставившие своею цельюсопротивлениестрастям, подавление похотей, — питающие к ним внутреннее отвращение[1057]. Конечно, следует признать, что в той или другой степени борьба со страстями имеет место почти у всех людей… Однако эта борьба носит обычно частичный, неполный характер, не позволяющий психическому феномену, известному под именем “страсти”, проявить всех своих специфических, наиболее характерных особенностей. Эта борьба обычному самосознанию человека представляется борьбой между различнымиестественными, природными стремлениями, которые иногда кажутся даже равноценными, имеющими едва ли не одинаковое право на свое удовлетворение… В таких случаях борьба со страстями не может быть полной, решительной уже по тому одному, что сама воля человека как бы колеблется неустойчиво в ту и другую сторону, раздвояется, частью склоняясь в пользу удовлетворения страсти, следовательно, на её сторону, частью же сопротивляясь её обольстительному натиску. Полная борьба со страстями открывается и осуществляется в человеке тогда, и только тогда, когда в нем образуется решительное отвращение к “страстям”, как таким явлениям, которые по своему настоящему содержанию и подлинному характеру являются безусловно чуждымиистинным,подлинным, а не извращенным потребностям и запросам человека, — как состояниям, враждебным самой идеальной природе человека, до некоторой степени даже как бы объективно данным для его самосознательной воли.

В этих данных самонаблюдения подвижников можно по справедливости усматриватьпсихологическуюоснову аскетического учения о том, что одним из главных источников так называемого “приражения” (ή προσβολή) страстей или “помыслов” (οί λογισμοί) является воздействие на человека чуждой ему враждебной, демонской силы[1058].

На высших ступенях религиозно–нравственного развития уже простой позыв к совершению злого дела, исходящий из периферий человеческой природы, одно, так назыв., “приражение” страсти сознается и чувствуется, как величайшеестрадание, мученичество. Таким образом, древние христианские подвижники пережили все действительные и возможные ступени подавления и искоренения из своей природы страстей, фактически самым полным образом вынесли и испытали всю силу и остроту борьбы с ними, во всех её перипетиях, оттенках и осложнениях, при разнообразных формах проявления “страстей”, на всех ступенях их развития, начиная с “обольщения” страстью и оканчивая “скорбью” от страсти. Таким образом, в жизни святых подвижников присутствовали налицо все условия, существенно необходимые для точного и правильного наблюдения психологической основы и форм проявления страстей, которые и открывались, поэтому, для самосознания подвижников во всей их настоящей, не замаскированной природе и подлинном, гибельном, значении для религиозно–нравственной жизни человека, и описывались во всех своих подробностях живо и конкретно рельефно, на основании не отвлеченного изучения, а непосредственного переживания. С этой точки зрения открывается психологическая точность анализа страстей, а также — вместе с этим — и особенная, исключительная богословская важность аскетической оценки значения этих явлений в религиозно–нравственном отношении. По словам св.Григория Н. врачебной науке душ — любомудрию, при помощи которого мы узнаем врачевство против всякой страсти (παντός πάθους) можно научиться только от того, кто долговременным и продолжительным опытом приобрел навык к ней (παρά του διά μακρας τε και πολλής τής πείρας κτησαμένου την εξιν)[1059]. Указанное значение аскетического учения о “страстях” должны признать volеns–nolеns даже ученые, вообще–то не сочувствующие фактическому осуществлению и теоретическому обоснованию православного аскетизма, относящиеся к нему гиперкритически. Так, напр., по словам Zöcklеr’a, “для нашего современного образа мыслей и строя жизни, совершенно удаленного от религиозного опыта, аскетические картины страстей звучат чем–то чуждым, далеким, непонятным; однако в них — поразительная психологическая истина. Они дают нам возможность бросить взгляд в глубокую область внутренних переживаний и борьбы монахов и анахоретов. Они помогают нам понять чрезмерную строгость этой борьбы в её глубоком историческом значении”[1060]. В дополнение к указанной характеристике немецкого ученого мы настаиваем не на одном только важном историческом смысле анализа аскетического учения о страстях, но вместе с этим также и на его глубоком психологическом и важном богословском значении в деле раскрытия существенных основ православного учения обаскетизме, для выяснения подлинного смысла последнего в религиозно–нравственном, принципиальном и антропологическом отношениях.