Уединенно созерцательная и общественно деятельная формы христианской жизни. — Недостаточность каждой из них в отдельности и необходимость их взаимного восполнения. — Любовь к людям, как выражение любви к Богу — Естественные основы “любви” к ближним и их освящение, углубление, восполнение и усовершение в христианстве. — Психологические особенности христианской “любви” к ближним. — Христианское “смирение” в отношении к ближним и его неразрывная связь с христианской “любовью”.

Любовь к Богу во Христе должна проявляться не в исключительной созерцательности, но в таком “созерцании”, которое проникает собоюистинно христианскую деятельность.

Обычно эти две стороны одной и той же обязанности богоуподобления представляются состояниями и настроениями не только не сродными одна другой, но даже не совместимыми между собой, взаимно исключающими друг друга.

Два обычных основных типа христианской жизни — уединенно созерцательная (монашеская) и общественно деятельная (мирская), из коих в основу первой полагается преимущественно осуществление любви к Богу, в форме созерцательности, а вторая зиждется преимущественно на основе деятельной любви, — также трактуются обычно в смысле двух совершенно самостоятельных, по существу различных форм жизни, выполняющих каждая свои особые, резко отличные от другой, обязанности. Подобный взгляд находит для себя серьезное основание в действительности. Были и есть личности, которые живут почти исключительно внутренней, созерцательной жизнью, игнорируя общественную деятельность. В противоположность этим мистикам–созерцателям, существовали и существуют — при том в гораздо большем числе — характеры, так называемые практические, которые всецело заняты и поглощены внешней, практической деятельностью, которая не оставляет им ни времени, ни психологической возможности для созерцательного самоуглубления. Однако, рассматриваемые принципы суть лишь два момента, существенно и необходимо входящие в содержание одного цельного религиозно–нравственного идеала, как две его составные и нераздельные стороны. Исключительное преобладание одной стороны в ущерб другой существенно вредитполнотехристианского идеала.

Из святоотеческой письменности наибольшей определенностью, цельностью, последовательностью и глубиной отличается учение по данному вопросу св.Григория Б., который самыми событиями и обстоятельствами своей жизни вызывался на принципиальное, подробное, специальное и обоснованное решение данного вопроса[2192].

По мысли св. отца, оба рода жизни — и уединенно созерцательный и общественно деятельный — имеют каждый свои достоинства, но вместе и свои недостатки, причем то, что составляет преимущество одного, является недостатком и несовершенством другого.

Рассматривая и оценивая различные пути достижения совершенства, он долго не мог остановиться на пути лучшем и более удобном. В известных отношениях казался лучшим один путь, а в других — иной. При этом пред духовным взором св. отца восставали высокие подвиги пустынного уединения Илии Фесвитянина, Иоанна Предтечи и друг. Принял он в соображение и наличную действительность, наблюдения современной жизни в той и другой форме её выражения и проявления. Он замечал, что люди, которые предаются деятельной жизни, полезны в обществе, но бесполезны себе; их возмущают постоянные бедствия, от чего неустойчивый нрав их приходит в волнение. С другой стороны, он наблюдал, что живущие в уединении, вне міра, гораздо благоустроеннее и с большим удобством преуспевают в жизни по преимуществу созерцательной (“безмолвным умом взирают к Богу”). Однако, такая жизнь не чужда и существенных недостатков: “люди, проводящие такую жизнь, полезны только себе, и любовь их заключена в тесный круг”. Поэтому, св. отец, после долгих и тщательных размышлений, решил вступить на путь так бы средний, “заняв у одних собранность ума, а у других — старание быть полезным для общества”[2193]. Принадлежа, по–видимому, к обществу, он имел больше привязанности к монашеской жизни (πλείων δ’ έμε είχε των μοναστίκων πόθος), так как она состоит не в телесном местопребывании, но в обуздании нрава (τρόπων γάρ είναι τήν μονήν ου σωμάτων)[2194].

Следовательно, по мысли св. отца, жизнь уединенная, воспитывая в христианине религиозную сосредоточенность, предохраняя его от греховных соблазнов и тем самым способствуя преуспеянию его в созерцательной любви к Богу, не представляет зато, в силу самых своих особенностей и обстановки, благоприятствующих условий для развития, усовершенствования и проявления добродетелей общежительных — любви к ближним, — человеколюбия, что также существенно важно и необходимо для христианина, как последователя и подражателя Самого Христа. Уединенный созерцатель лишается возможности фактически подражать Божию человеколюбию в отношении к ближним, между тем как в человеке “всего более божественно то, что он может благотворить”[2195]. “Человеколюбие” для христианина “необходимость”, а не дело произвола, — закон, а не совет”[2196]. “Никакое служение так не угодно Богу, как милосердие, потому что оно всего более сродно Богу”, и Господь “ни за что так не награждает Своим человеколюбием, так за человеколюбие”[2197].

При этом любовь христианина к ближним должна проявляться непременно фактически, деятельным способом, сообразно заповеди, предписывающей “радоваться с радующимися и плакать с плачущими”[2198]. Вот почему жизнь пустынная, отшельническая, “удаляющаяся и чуждающаяся общения с людьми… ограничивается только преуспевающими в ней”, но “отрицательно относится к общительности и человеколюбию, — свойствам любви, которая является одной из первых достохвальных добродетелей”[2199].

Но, с другой стороны, если жизнь общественная, провождаемая в кругу других людей, имеет те бесспорные преимущества, что служит испытанием добродетели, распространяется на многих, и ближе подходит к Божию домостроительству (τής οικονομίας εγγύς)[2200], то, с другой стороны, обычно по этим самым своим условиям она препятствует самособранности, сосредоточенности и самоуглубленности, рассеивает внимание, ослабляет напряженность его стремлений, так что молитва и созерцательность являются не постоянным, а редким, второстепенным, как бы случайным занятием.

Из этого сопоставления рассматриваемых форм жизни следует, что они — по самому своему существу — нуждаются во взаимном восполнении, так чтобы преимущества одной вошли в содержание другой, по возможной мере осуществились в ней, устраняя недостатки, свойственные каждому роду жизни в его отдельности, отрешенности от другого. Поэтому, не отдавая решительного предпочтения ни созерцанию, ни деятельности, взятым в отдельности, св. отец не довольствуется ни одним из обычных, практиковавшихся в его время родов жизни, поскольку каждый из них только односторонне, крайне не полно осуществляет христианский идеал. Он ищет среднего, “царского” пути, совмещающего в себе преимущества каждого из них, но вместе чуждого недостатков их исключительности. По мысли св. отца, идеальным порядком религиозно–нравственной жизни был бы тот, в котором возможно органически объединялись бы между собою основные требования созерцательной и деятельной любви к Богу, так чтобы созерцательность находила свое выражение, осуществление и проявление в деятельности, а эта последняя одухотворялась и возвышалась созерцательностью, находила в ней свой источник и живительную силу. Созерцание и деятельность — два необходимых, взаимно обусловленных и по существу нераздельных элемента спасительного христианского пути; отделить, обособит их нет никакой возможности без ущерба для существа дела, для успешного выполнения христианином своего призвания, — действительного последования Христу.

Итак, любовь к Богу должна быть не только созерцательной, но и деятельной. Что же касаетсядеятельнойлюбви к Богу, то она выражается, проявляется и осуществляется в жизненном реальном служении благу людей. Истинная любовь к Богу психологически — необходимо вызывает и питает любовь к ближнему. Благодатное возникновение, развитие и совершенствование в христианине этих обеих форм любви происходит совместно и нераздельно. В ближних христианин любит Бога, и в Боге — ближних.

Потребность любви к ближнему глубоко заложена в самую природу человека[2201]. По словам св.Василия В., “ничто так не свойственно нашей природе, как иметь общение друг с другом и нужду друг в друге”[2202].

Заповедь Божия о любви к ближним имеет целью только развить, усовершенствовать и преобразовать эти “семена”, вложенные в самую природу человека, — сообщить им не только истинно нравственный, самоотверженный, характер, но и освятить их возвышенным религиозным смыслом. По словам св.И. Златоуста, заповедь Божия направлена к тому, чтобы людям пребывать в мире друг с другом; только при этом условии “вся жизнь” христианина “хороша”[2203].

Закон стройного, целесообразного согласия царит, поучению свв. Отцов, во всей природе, во всех её областях, во всем сотворенном міре и делает его действительно “соответствующим своему названию, подлинно κοσμος’ом и красотою несравненною”[2204]. Жизнь отдельного круга бытия вообще и каждого его предмета в частности обусловлена сосуществованием и взаимодействием их с другими областями явлений и предметов природы (закон, т. наз., “симбиозиса” и под.)[2205]. Этому же закону, только, конечно, в его специфическом виде и особенном проявлении, подчиняется и жизнь человеческого общества: здесь сила взаимного тяготения осуществляется в форме симпатического влечения — любви.

Естественнымоснованием любви является единство происхождения людей, тожество, при всем индивидуальном различии каждого из них в отдельности, общечеловеческой душевно телесной природы всех без исключения людей[2206]. Каждая человеческая личность является индивидуализированной общечеловеческой сущностью, конкретной реализациею её. Её бытие, поэтому, является невозможным в обособленности от других личностей, представляющих осуществление одинаковой и общей с ним природы, — оно требует взаимообщения и сосуществования людей. Будучи лишь частичным, несовершенным и потому далеко не полным выражением общечеловеческой сущности, каждый человек в отдельности чувствует, с одной стороны, неполноту, недостаточность своей личной жизни в её отдельности, обособленности от других личных человеческих жизней и стремится к восполнению этой недостаточности психическим содержанием других личностей во взаимообщении с ними, а с другой стороны, ощущает потребность поделиться с другими людьми своими личными природными дарами, — тем особенным, что он получил от природы. Влечение одной личности к другой для возможно тесного объединения их жизней в целях взаимного восполнения и составляет природу и сущность естественной любви.

Следовательно, стремление каждого человека к достижению истинного блага своей личности в своем нормальном виде неразрывно связано с влечением к другим лицам, иначе — с любовью к ним, а действительное осуществление этого общения реализует благосостояние самого же человека.

При нормальном положении дела попечение о себе и любовь к другим лицам не противоречат друг другу, а совмещаются, объединяются. По учению св.И. Златоуста, полезное для себя человек находит только тогда, когда ищет пользы ближнего. Кто не заботится о брате, тот, и сам не может спастись[2207], не может достигнуть полезного для себя. Бог, желая соединить всех друг с другом, поставил все в такую необходимую связь, что с пользой одного соединяется польза другого; так стоит весь мір[2208]. Св. Отец приводит из жизни несколько примеров, подтверждающих эту мысль.

Положим, что загорелся в известной местности какой–либо дом. Если живущие поблизости ограничатся заботой сохранить только собственный дом и не пожелают помочь соседу в тушении пожара, то не остановленный вовремя пожар скоро дойдет и до их собственных домов и истребит их имущество. Таким обр., не заботясь о пользе ближнего, они потеряют и свое благосостояние. Равным образом, когда кормчий старается во время бури спасти корабль от потопления, то и здесь забота о собственном спасении и о спасении других и по существу и фактически нераздельна. Подобное можно сказать и о земледельце, и о ремесленнике, и о купце, — все они собственной пользы достигают благодаря тому, что доставляют пользу другим. Вообще Бог поставил все в тесную связь взаимоотношения, так что своей пользы человек не иначе достигает, как принося пользу другим[2209]. Христианство не отвергает заботы человека о самом себе, так как она естественно связана с самой природою человека, с его личным существованием, духовным и физическим[2210]. Эту заботу она поставляет исходным пунктом, мерой, пределом и критерием любви к ближнему. “Во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними”[2211]. “Возлюби ближнего твоего, как самого себя”[2212]. “Не о себе только каждый заботься, но каждый и о других”[2213]. По изъяснению св.Григория Б. христианское учение пределом любви к ближнему поставляет самого себя в том смысле, что этим выражается самая высшая степень благожелания и заботливости[2214].

Но, признавая заботливость о себе явлением вполне законным и необходимым, христианство настаивает, что эта заботливость состоит не в том, в чем ее обыкновенно полагают люди греховные, эгоистичные. Она проявляется и ocуществляется не в стремлении удовлетворять всяким инстинктам и позывам своей испорченной неурегулированной природы, в поставлении своего личного “я” центром всего бытия. Так понимаемая “любовь к себе” действительно несовместима с любовью к людям, ей радикально противоположна. Такое отношение к ближним исключительно вызывается и вполне исчерпывается природной необходимостью человека дополнить себя, найти удовлетворение присущим ему личным потребностям, часто искаженным и извращенным, но оно совершенно игнорирует другую сторону потребности — самому отдаться на служение интересам ближних, послужить их истинным нуждам. В таких случаях осуществляется лишь самоутверждение субъекта, но не имеет места самопреданность его интересам других людей. Христианство поставляет своей задачей и стремится постепенно возвести человека к такому нравственному состоянию, чтобы он видел в другом, себе подобном, не средство, а цель своей жизнедеятельности. Начиная с призыва: “не о себе только каждый заботься, но каждый и о других”[2215], оно собственно имеет в виду внушить христианину, чтобы “никто” не искал “своего, но каждый пользы другого”[2216], чтобы “каждый” угождал “ближнему во благо к назиданию”[2217]. По учению св.Василия В., “любовь к ближнему имеет то свойство, что ищет не своих выгод, но выгод любимого, к пользе душевной и телесной”[2218]. По словам св.И. Златоуста, “искать полезного для всех — вот правило совершеннейшего христианства, вот точное его назначение, вот верх совершенства”[2219], Ту же самую мысль раскрывает и препод.Нил С. “Отличительное преимущество любви” он усматривает в том, что она объединяет всех, причем это единство касается самого внутреннего “расположения”. Все связаны между собой теснейшим образом, “наподобие членов одного тела”, так что по сочувствию каждый свои страдания “передает” всем другим, но и от других “принимает” их страдания[2220]. Таким образом, только принимая на себя и “нося бремена друг друга”, христиане исполняют “закон Христов”[2221].

Такое отношение к ближним осуществляется непринужденно, по закону и требованиям истинно христианской любви. “Любимый для любящего — то же, что сам он. Свойство любви таково, что любящий и любимый составляют уже как бы не двух отдельных лиц, а одного человека”[2222].

Жертвуя собой, своими личными интересами, любящий, однако, не утрачивает полноты содержания и совершенства своей жизни, — нет, он находит себя в предмете своей любви возвышенным и обогащенным общею, более полною и совершенною жизнью. Только временные, случайные и несущественные принадлежности его земного существования могут и должны пострадать при этом и в этом самопожертвовании, но его подлинная, истинно человеческая религиозно–нравственная сущность чрез это самое, напротив, возвышается, — его личность приобретает вечное, непреходящее достоинство, так как “любовь никогда не перестает”[2223]. С этой точки зрения плодотворна в религиозно–нравственном отношении только жизнь, основанная на самопожертвовании и самоотречении, тогда как принцип самоугодия, боящийся и избегающий самоограничения, бесплоден, беден и — в конечном результате — гибелен. Этой истине с непререкаемою убедительностью учит Сам Господь Иисус Христос и словом и высочайшим примером собственной жизни. “Сия есть заповедь Моя, да любите друг друга, как Я возлюбил вас. Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих”[2224]. И такое самоотречение — необходимое условие причастия вечной жизни. “Любящий душу свою погубит ее, а ненавидящий душу свою в міре сем сохранит ее в жизнь вечную”[2225]. Таков закон вообще всякой органической жизни. “Если пшеничное зерно, падши на землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода”[2226]. В этом–то смысле, очевидно, и говорится, что если кто не возлюбит ближнего, тот не узнает, как любить самого себя, т. е. как правильно, должным образом следует относиться и к самому себе[2227].

Проявляя и осуществляя самоотверженную любовь к людям, христианин должен стремиться делать это не по расчетам на собственное благополучие временное и вечное, земное и небесное, но по чистому, бескорыстному влечению любящего сердца, “из того убеждения, что так угодно Богу”[2228]. Правда, христианин не сразу может достигнуть и достигает такого настроения. Сначала он побуждает себя к самопожертвованию и самоограничению сознанием, что полезное для себя он может найти только тогда, когда будет искать пользы ближнего, что иной путь просто ненадежен и не целесообразен[2229]. Но впоследствии, с развитием, усовершенствованием и углублением в себе постоянного настроения “любви”, христианин действует с полнейшим самозабвением[2230].

Из анализа христианской любви (αγάπη)[2231], таким образом, видно, что она представляет собою сложный душевный феномен, в котором принимают совместное участие и разум, и чувство, и стремление.

По определениюКлимента А., она есть “постоянная, разумная, дружественная и предупредительная готовность содействовать пользе других людей” (έκτένεια φιλίας καί φιλοστοργίας μετά λόγου ορθου, περί χρήσιν εταίρων)[2232].

Из естественных отношений самую близкую аналогию христианской любви представляет любовь братская[2233][2234], или еще более — дружеская[2235]. Друг — это другое, второе я. По словамИ. Златоуста, “имеющий друга имеет другого себя” (άλλον εαυτόν έχει)[2236]. Человек видит в друге как бы самого себя. Он воспринимает личность друга в сферу своей жизни, так что две различных жизни как бы объединяются, сливаются, теряя разъединяющую обособленность[2237]. Отсюда интересы одного естественно становятся интересами другого, — принимаются как свои собственные. По словамМаксима И., “верный друг несчастия друга считает своими и терпит их вместе с ним, страдая до смерти”[2238].

Таковы же должны быть отношения христианина и к ближним вообще. Св.Василий В., объясняя слова св. Ап. Павла: τη φιλαδελφία εις άλλήλους φιλόστοργοι, — говорит, что под στοργή следуетразуметьвысшую степень дружбы, состоящую в пламенном расположении и влечении любящего к любимому. Таким образом, по истолкованию св. отца слова Апостола имеют целью внушить, что братолюбие должно быть не наружным, а внутренним и пламенным[2239]. По словамКлимента А., истинный гностик, вследствие совершенства своей любви, уничижает сам себя, чтобы не презирать застигнутого скорбью своего брата. Ему легче было бы самому вынести лишение, постигшее брата, вместо него. При всей своей бедности, он во многом отказывает самому себе, лишь бы помочь брату. Но и при этом все сделанное для брата ему кажется недостаточным, — он готов всегда увеличить и усилить свои благодеяния[2240].

Таким характером христианской “любви” определяется смысл и психологическая сущность христианскогосмиренияилисмиренномудрияв отношении к ближним[2241]. Человек, проникнутый истинно христианской любовью, не только “не превозносится и не гордится” (ου περπερεύεται, ου φυσιουται)[2242], но искренне считает себя недостойнее, хуже, ниже других; вместе с этим и потому самому, он всегда готов оказать ближнему всякую услугу, которая находится в его власти, как бы унизительной она ни казалась с точки зрения ходячих воззрений и принятых мнений[2243][2244][2245].

В том же духе раскрывается исвятоотеческоеучение о “смирении”.

Св.Василий В. останавливается на том определении смирения, которое дается св. Ап. Павлом. “Смиренномудрие, по определению Апостола, состоит в том, чтобы всех считать превосходнейшими себя самого”[2246]. Для воспитания такого настроения человеку следует не признавать себя достойным чего–либо великого, и не думать, чтобы другой какой–либо человек был ниже его по достоинству[2247]. По определениюаввы Дорофея, “смирение состоит в том, чтобы считать брата своего разумнее себя и по всему превосходнее (το εχειν τινα τον αδελφόν αυτου συνεσώτερον έαυτου καί εις πάντα υπερέχοντα έαυτου), и одним словом (καί απλώς) считать себя ниже всех (το είναι υποκάτω πάντων)[2248].

Учение о “смирении”препод.Исаака С. является как бы комментарием слов Апостола: “будьте братолюбивы друг к другу с нежностью”[2249]. Святой отец рекомендует следующее отношение к ближнему. При встрече с ближним следует принуждать себя оказывать ему честь выше меры его (τίμησης αυτόν υπέρ τό μέτρον αυτου), лобызать руки и ноги его, обнимать его часто с великою честью, возлагать руки его на глаза себе, и хвалить его даже за то, чего он не имеет. По разлучении же с ближним следует говорить о нем одно хорошее, служащее к чести его. Если человек приобретает навык поступать так, то в нем отпечатлеется добрый образ (τόπος άγαθός), он приобретет высокое смирение (ταπείνωσιν πολλήν) и без труда преуспеет в великом. Смирение служит показателем любви и ведения (ένδειξις τής αγάπης, καί τής γνώσεως έστιν ή ταπείνωσις)[2250].

Проникнутая “смирением” любовь к ближним простирается на всех людей, без различия их национальности, убеждений, религиозных воззрений, образа жизни и поведения[2251]. Он любит и грешников, не пренебрегая ими за их недостатки[2252], причиной их заблуждения считая неведение истины[2253]. Только тот подлинно чист сердцем, кто всех людей видит хорошими и никто не представляется ему нечистым и оскверненным[2254]. При таком настроении подвижник проникаетсяжалостьюне только ко всем людям, но и ко всему творению. ПреподобныйИсаак С. “сердце милующее” (καρδία έλεήμων) определяет как “возгорение сердца” (καΰσις καρδίας) о всем творении, — о людях, о птицах, о животных, о демонах и о всякой твари. При воспоминании о них и при воззрении на них глаза человека источают слезы. От великой и сильной жалости, объемлющей сердце, и от великого терпения умиляется сердце (έκ τής πολλής καί σφοδρας ελεημοσύνης τής συνεχούσης την καρδίαν και έκ τής πολλής καρτερίας σμικρόνεται ή καρδία αυτού), и не может оно вынести, или слышать, или видеть какого–либо вреда, постигающего творение. А поэтому и о бессловесных и о врагах истины и о причиняющих ему вред ежечасно со слезами приносит молитву, чтобы они сохранились и были помилованы; а также и об естестве пресмыкающихся молится с великой жалостью, какая без меры возбуждается в сердце его до уподобления в сем Богу (έκ τής πολλής αυτού ελεημοσύνης τής κινούμενης έν τή καρδία: αυτού άμέτρως καθ’ ομοιότητα τού Θεού)[2255].