Основоположительное значение “покаяния” в религиозно–нравственной жизни человека. — “Самоотвержение” и “самопреданность”, как наиболее важные, существенные и характерные моменты “покаяния”. — Безусловная необходимость “обращения” для всякого человека. — Сущность, содержание и цель “самоотвержения”. — Необходимая связь отрицательного момента “покаяния” с положительным. — В самоотвержении проявляется истинно христианская “любовь”. — “Послушание”, как проявление “самоотречения”. — Сущность и цель дальнейшего процесса постепенного религиозно–нравственного совершенствования христианина, — “Покаяние”, как настроение, проникающее всю последующую христианскую жизнь — Вытекающее отсюда значение и место “аскетизма” в общем строе христианской жизни. — Связь “аскетического” момента с “мистическим”. — Цель “аскетизма” — “богообщение”.

“Обращение” (επιστροφή) ко Христу, как основной элемент и существенное условие нравственно христианского обновления человека, полагаетсяпокаянием(μετάνοια, poеnitеntia, rеsipiscеntia)[2528].

Именно “покаянием”начинаетсяхристианская религиозно–нравственная жизнь человека. Чтобы начать новую, благодатную жизнь, нужнопокинутьпрежнюю, греховную; нельзя полюбить добро, устремиться к нему, не возненавидев предварительно — или одновременно — зла, не отказавшись, не отвернувшись от него[2529]. “Покаяние” есть фундаментальный акт нравственного воссоздания человека, — необходимая переходная ступень из состояния невозрожденности и греховности к жизни нравственной и богоугодной, и в этом отношении и с этой стороны являетсяпервым, основным общехристианским аскетическим средством.

Значение “покаяния” в нравственной жизни человека, как именно исходного и основоположительного акта, ясно засвидетельствовано Св. Писанием. Проповедническая деятельность Иисуса Христа началась и во все время своего продолжения и совершения сопровождалась и проникалась призывом к “покаянно”, которое представляется Им Самим в качестве необходимого, обязательного условия для вступлепия в Царство небесное. Царство небесное и покаяние, как первое необходимое условие реального усвоения его — вот центральный пункт и основное содержание проповеди Христа. “С того времени Иисус начал проповедовать и говорить:покайтесь;ибо приблизилось царство небесное”[2530].

Апостолы, призывом к “покаянию” начиная обычно свою проповедь о наступившем уже царстве Христовом[2531], ясно и определенно выражают, что в покаянии именно и выполняется фактически цель домостроительства Божия о спасении людей, так как именно этим путем человек переходит из области греха в жизнь вечную. “Его (т. е. Христа) возвысил Бог десницею Своею в Начальника и Спасителя, дабы дать Израилю покаяние и прощение грехов”[2532]— “и язычникам дал Бог покаяние в жизнь”[2533], так как “покаяние” является отвращением “от мертвых дел”[2534].

И такое значение “покаяния” будет для нас совершенно понятно, если мы представим себе психологическую сущность “покаяния”. “Покаяние” в этом отношении представляет собой результат свободно сознательного отношения к нравственной норме, с точки зрения которой человек подвергает оценке свое наличное, эмпирическое религиозно–нравственное состояние. Человек сознательно и свободно, на основании добровольного и добросовестного самопознания и самоиспытания, произносит приговор над наличным содержанием своей жизни, признает дурными и злыми, не должными, греховными и гибельными самые принципы и движущие мотивы её, поскольку она доселе определялась эгоизмом. В Евангелии μετάνοια означает не просто перемену образа мыслей, восприятие в свой разум новых мотивов, сообщение направлению жизни новых целей, но — именнообращение, вступление в такие отношения к Богу, которые не стоят более в противоречии с волей Божией[2535]. Таким образом, в отличие от классического употребления данного понятия, означающего у классических писателей раскаяниепо поводу отдельных частных поступков, μετάνοια в Новом Завете получает смысл специально религиозно–нравственный, определяя собою характеристическое содержание и основное направлениевсейличной жизни человека,всегоего поведения[2536]. Отсюда — “покаяние” есть дело не чувства только, даже и не чувства, освещенного сознанием и пониманием источника и причины его возникновения и мучительного характера, но, вместе с тем и непременно, актволевой, поскольку в покаянии человек непременновлечетсяк норме, добру, или — точнее и лучше — к Самому Богу, — Христу, отвращаясь от прежнего устроения жизни, от самого себя, поскольку его собственная личность уклонилась от нормы. “Истинно кающийся добровольно и сознательно решается разорвать всякий союз со грехом и всем существом обратиться к Богу, источнику совершеннейшего добра. Таким образом, покаяние и есть решительное изменение на лучшее, перелом воли, отвращение от греха и обращение к Богу… Больше всего характеризует его болезненный перелом воли”[2537][2538]. Отсюда “успех в подвиге покаяния зависит от степени устремления человека к Богу”[2539][2540]. В “покаянии” человек не только осуждает свою прошлую жизнь, отрицается её, ненавидит её[2541], но, вместе с тем, чувствует потребность получить от Бога прощение в своей прежней неправедности, вполне уверен в возможности и действительности этого получения, ищет союза с Богом и живого реального общения с Ним. В истинном “покаянии” поэтому, наряду с чисто отрицательным моментом самоотвержения, присутствует и настойчиво заявляет о себе элемент прямо противоположный — начало положительное, —любовь. И все другие чувствования, входящие в содержание “покаяния”, как психического феномена, определяются этой пробудившейся в человеке и себя в нем сознавшей любовью. Страх наказания за свою преступность отступает на второй план, — на первое место выступает вера в Бога, как любящего и милостивого Отца, надежда на прощение и помилование. Положительный и отрицательный элементы — собственно “покаяние” и “вера” — находятся в самом тесном взаимоотношении и внутреннем, неразрывном, взаимопроникновении[2542].

Чем яснее и глубже человек познает величие любви Божией к нему, тем сильнее развивается в нем сознание и чувство великости и глубины своего нравственного падения, тяжести и преступности удаления от Бога; и, наоборот, чем сильнее в нем сознание собственной виновности и греховной испорченности, тем яснее ему представляется необходимость Божественной помощи и Божественного снисхождения, тем энергичнее заявляет о себе влечение к Идеалу всякого добра, в Котором он ищет восполнения своей естественной недостаточности и скудости сил, а это и есть верующая и надеющаяся любовь[2543].

Любовь побуждает человека доверчиво устремиться к Богу, потому что она уверена, что в ответ получит непременно также любовь. Поэтому то Христос сказал, что грехи прощаются только любви: “прощаются грехи её многие за то, что она возлюбила много; а кому мало прощается, тот мало любит”[2544].

Таким образом, “покаянная вера”[2545]является действительно, по самому своему существу, возвращением человека кистинной жизни[2546], ко спасению (εις σωτηρίαν)[2547]. Если в грехопадении человек переставил центр тяжести своего бытия и жизни с Бога на самого себя, то в состоянии “покаянной веры” он решается и стремится снова возвратить своей жизни должное направление, принести её в жертву Богу, отселе служить только Ему и более Его не оставлять[2548].

Таким образом, психологически состояние “покаяния” содержит в себе следующие моменты: 1)самоосуждение, решительное и мучительное неодобрение своей наличной действительности[2549]; 2)положительное сознаниеичувство уверенностив существовании высшего идеала, как другой совершеннейшей реальности[2550]; 3)стремлениек действительному изменению, коренной переработке содержания своей жизни — в смысле возможно полного согласования её с содержанием познанного Идеала.

Этот переворот в душе человека является необходимым условием и главным посредствующим моментом в в деле перехода человека из состояния невозрожденности в область собственно христианской нравственной жизни, самую сущность этого перехода, основной источный родник последующей христианской жизни. По определениюИ. Дамаскина, “покаяние есть возвращение от того, что противно природе, к тому, что согласно с природою, от диавола к Богу”[2551].

Такой переворот обязателен для всякого человека, желающего сделаться христианином и достигнуть высшего нравственного совершенства, определить свою дальнейшую жизнь по началам любви. Действительное устремление к Божеству есть уже начало соединения с Ним[2552].

В самом деле, если мы обратим внимание даже на самые лучшие в нравственном отношении личностинехристианского міра, то убедимся, что их добродетели и совершенства служат выражением и свидетельством того, что эгоизм в их природе сокрушен лишь, так сказать, в перифериях, в некоторых отдельных пунктах и отношениях, но остается в полной силе и дарит в самом центре личности, в отношении к Богу. Человек свой средоточный пункт имеет не в Боге, а или в самом себе, или же в міре конечных тварей. Следовательно, эгоизм не сокрушен в таких случаях еще в самом своем корне, в источном начале. Но и лица, имеющие счастье с самого младенчества принадлежать к христианству, и при добрых природных склонностях и расположениях получать от окружающей среды добрые навыки и склонности, — все же должны непременно в пору уже вполне сознательной и лично свободной жизни поставить себе вопрос о сущности христианства, о своих отношениях к нему и направлении своей последующей жизни. И в таких случаях христианин должен сознательно свободно поставить раз навсегда центр своей жизни в Боге, твердо решиться осуществлять в ней начала любви[2553].

И это — помимо всего прочого — необходимо потому уже, что на первых порах христианин не имеет еще сложившегося характера, и в его натуре заключаются, без сомнения, задатки эгоизма, духовного или чувственного, которые, при подходящих условиях, могут развиться, совершенно подавить и вытеснить прежнее направление жизни. Мы не говорим уже о тех более частых случаях, когда человек, еще в младенчестве крестившийся во Христа, развивается при неблагоприятных субъективных и объективных условиях. В таких случаях человек хотя и носит имя христианина, однако в действительности еще не обратился ко Христу: он или хромает на оба колена, или же вполне и безраздельно живет началами эгоизма. И в том и в другом случаях решительный кризис самоотвержения должен необходимо посредствовать переход к жизни по Христу.

Если часто слышатся горькие и иногда искренние жалобы на то, что, при всем стремлении к добру и желании подавлять эгоистические и греховные склонности, известному человеку это не удается; если он говорит: “суждены мне благие порывы, но свершить мне из них ничего не дано”, то такие и подобные случаи объясняются по большей части и главным образом тем, что этот человек не пережил описанного нами переворота, не переставил решительно, раз навсегда, волевого центра тяжести, не утвердился в нравственной позиции[2554].

Сущность нравственного переворота в “покаянии” состоит, такнм образом, вперестановке жизненного центра тяжести с себя на Бога и ближних, с отрицательной же стороны — в отречении от своей воли. Иисус сказал ученикам Своим: “если кто хочет идти за Мной; отвергнись себя, и возьми крест свой и следуй за Мной[2555].

В этих словах отвержение от себя, т. е. от самостного, эгоистического направления воли и жизни, поставляется первым необходимым условием последования за Христом, обязательным для каждого христианина без исключения. Ев. Лука прямо указывает, что это “Христос ко всем сказал”[2556].

В основе каждого из недостатков и пороков нравственной природы человека, — безразлично будут ли они грубо чувственного или же утонченно духовного характера, — лежит, как мы видели выше, эгоистическая, извращенная грехом воля, стремящаяся к самоугождению, руководящаяся принципом эгоизма. Она собственно и дает тон и направление всей жизни человека в состоянии невозрожденности, хотя в человеке не совершенно парализуется, а лишь в сильной степени ослабляется, и начало противоположное — духовное, стремящееся к богоугождению, к жизни по началам любви. В таком человеке фактически живутдва противоположныеначала, — эгоизм и любовь к Богу и ближним, хотя преобладающим несомненно является первый. Человек соглашается с законом (совести или откровенным), что он добр[2557], внутреннее существо человека находит в нем отображение своих лучших идеальных запросов и влечений[2558]; в человеке есть и положительное стремление к добру, прямое “желание добра”[2559]. Но все эти элементы — сознание высоты и превосходство закона добра (любви) над законом зла (эгоизма), “услаждение” первым и “желание” исполнить его — слабо заявляют о себе и, при столкновении с противоположными началами эгоизма, уступают фактическое превосходство и действительную преобладающую роль последним[2560].

Между идеальной разумной волей человека, стремящейся к согласию и гармонии с волей Божественной, с одной стороны, и его эгоистической волей, стремящейся к автономии и самоугождению, с другой, — господствует полная, взаимоотрицающая противоположность направлений, вносящая внутренний мучительный разлад в природу человека[2561].

Человек и отвергает в процессе “обращения” ко Христу именно эгоистическую, самостную волю, стремящуюся к самоугождению, ставящую себя единственным центром своих хотений, а на все остальное, вне его находящееся, — будут ли то люди или природа, — смотрит лишь как на средство самоудовлетворения. Это значит, что он отвергает свою волю не в смысле подавления способности хотеть и стремиться к какой бы то ни было цели вообще, не в смысле также погашения силы и энергии нравственной и практической жизнедеятельности: а в смысле парализования и уничтоженияэгоистического направленияэтой воли и сообщения её стремлениям и желаниям направления, определяемого характером самоотверженной любви к Богу и ближним.

Следовательно, христианин, отвергая “свою волю”, отрекаясь от “служения” ей[2562], собственно отказывается от такой жизнедеятельности, в основе которой лежит именно “воля порожденная” (corrupta voluntas)[2563], — “отсекая” “собственные пожелания” (proprias voluntatеs)[2564], он собственно стремится к тому, чтобы достигнуть возможно полного ослабления и решительного уничтожения “пожеланияплоти” (carnis dеsidеrium), проявления “похоти” (voluptas)[2565], “плотских вожделений” (αί σαρκίκαί επιθυμίαι)[2566], cupiditatеs[2567], т. е. иначе говоря — таких проявлений личного самоопределения, которые запечатлены специфическим характером греховности в духе себялюбивого самоугодия. Однако, этот отрицательный момент отвержения “поврежденной воли” с её характеристическими симптомами — “плотскими вожделениями” — “не является самостоятельной и самодовлеющей целью подвига “покаяния” и далеко недостаточен для осуществления и действительного водворения в человеке духовной жизни. Мало того. Указанная сторона покаянного подвига и не может реально осуществиться в живой человеческой личности без действительного участия момента положительного.

Для действительного подавления господствующего в наличной жизни человека зла необходимо присутствие и воздействие положительного фактора, силою которого только и может совершиться подвиг самоотвержения. Отрицательный момент с указанным содержанием нужен и важен потому и постольку, поскольку им дается простор для торжества воли Божией в жизни человека[2568]Следовательно, если дело идет о “воле”, как формальной способности самоопределения, лежащей в основе человеческой жизнедеятельности, то в таком случае следует говорить не о подавлении или ослаблении воли, а именно — и только — о сообщении ей должного, богоугодного направления,о согласовании её с волей Божией[2569]. Таким образом, — что касается импульсов, стремлений и желаний, принадлежащих природе человека существенно и неотъемлемо, вызываемых её нормальными телесными и душевными потребностями, то их, по христианскому учению, должно только урегулировать, относясь к ним с полным самообладанием, не давая им переходить законные, естественные пределы[2570]. Итак, человек в “покаянии” — при вступлении в христианство — и в последующей христианской жизни отрекается не от своей личности, как индивидуальной формы человеческого бытия, с основными и существенными её проявлениями — самосознанием и самоопределением, — а отэмпирического содержанияэтой личности, от известных конкретных и качественно определенных её проявлений, поскольку её общее и коренное направление извращено грехом, руководится началом себялюбия, и в своем конечном результате гибельно для самого же человека. Следовательно, в этом случае однонаправлениечеловеческой личности изменяется на другое. В данном отношении осуществляется и оправдывается тот закон религиозно–нравственной жизни, согласно которому “сберегший душу свою потеряет ее, а потерявший душу свою ради Христа, сбережет ее”[2571].

Стремление сохранить, сберечь, отстоять эмпирическое состояние, греховное, себялюбивое направление своей личности может повести единственно только к вечной погибели самой же личности, к полному и окончательному лишению её вечной жизни; истинная жизнь может начаться для человека в том — и только в том случае, когда определяющим началом его жизнедеятельности будет служить воля Божия о человеке, согласно с которой он был первоначально сотворен и к осуществлению которой приспособлена была вся его духовная организация[2572]. Таким образом, несомненно, что христианство, констатируя дуализм человеческих жизненных определений, требует полного и совершенного — без всякого остатка — уничтожения одного из них — себялюбия — в пользу другого — любви к Богу и ближнему ради Бога.

В этом именно смысле истолковывается свв. отцами — аскетами и в указанном отношении комментируется ими способ выполнения и осуществления охарактеризованного закона самоотвержения. По учению, например, препод.аввы Дорофея, святые “приносили себя в жертву”, “живя не для себя, но поработив себя заповедям Божиим, и оставив свои пожелания, ради заповеди илюбви к Богу и ближнему”[2573].

Следовательно, человек отрекается отволи— в вышеуказанном смысле — не по какой либо внешне принудительной необходимости, а по собственному искреннему сознанию того, что лучшая, идеальная часть его природы для своего торжества, для своего полного раскрытия и совершенства требует подавления его худшего, случайно привзошедшего в природу эгоистического, отрешенного от воли Божией, начала.

Это отречение, таким образом, есть дело естественное в высшем, идеальном, нормативном смысле слова, тогда как, напротив, руководство своей волей есть дело противоестественное и гибельное, поскольку эта воля извратилась, получила направление не должное, решительно пошла ложным путем, избрав принцип себялюбия единственным и исключительным началом своей деятельности. Но, отрекаясь от своей воли, отвергая свое греховное “я” ради достижения христианского совершенства, человек, вследствие этого, не теряет своей индивидуальной активности, не подавляет и не обессиливает своей личности.

Напротив, здесь в подвиге отречения от эгоистического направления греховной воли личность и является в своем истинном виде, очищенная от чуждых её идеальной природе греховных элементов психической и физической извращенности. Те богоподобные свойства высшей стороны природы человека, которые доселе, будучи подавлены в человеке гнетом его греховной воли, бездействовали в нем, или же проявлялись слабо, нерешительно, — с отречением от последней, постепенно высвобождаются и начинают действовать во всей силе своей и богоподобной красоте. Таким образом, человеческая личность чрез акт самоотречения вступает в нормальное состояние богоподобия и богообщения, приобретает направление, совершенно согласное с её идеальным назначением. Отсюда и получается, что в то время, как человек подавляет эгоистическое направление своей воли, постепенно ограничивает, стесняет его, — его идеальная, “разумная” воля, состоящая по природе в согласии с волей Божественной, напротив, осуществляется, по мере успехов в первом отношении[2574]. В глубине человеческого духа заложено начало иной, богоподобной, жизни, потребность и способность самоотверженной любви, которая раньше у человека подавлялась другим, противоположным ей началом эгоистического самоугодия, препятствуя первому проявляться и осуществляться должным, надлежащим образом. Отсюда — в состоянии греховного самоугодия не могла проявиться и истиннаясвободачеловека. Напротив, человек не возрожденный неизбежно подпадал жестокому “рабству” “греховных страстей”, которые фактически и заправляли всецело ходом всей ого жизнедеятельности”[2575]. Между тем видимое “порабощение праведности”[2576], в действительности обеспечивает достижение настоящей и полной разумно–нравственной идеальной “свободы”, доставляя способность и возможность действительно осуществлять высшие запросы его духа[2577].

Самоотречение в его практическом осуществлении проявляется, как “послушание” (ύπακοή), сущность и смысл которого заключается в готовности христианина подчинить свою волю и желание воле Божией, направляющей жизнь человека всегда к лучшему, но часто не так, как бы хотелось человеку с точки зрения его личных самолюбивых видов, предположений и намерений[2578].

Самоотвержение[2579]есть толькоотрицательноеусловие покаянного подвига; оно не остается — и не может остаться — одиноким и самодовлеющим в духовной жизни; напротив, оно необходимо проявляется и во внутреннем настроении и во внешней деятельности, какположительноеи всеобъемлющее началолюбви[2580]. Связь самоотвержения с настроением христианской любви самая существенная, близкая, тесная, органическая, необходимая.

Самоотвержение, представляя собою “отрицание самолюбия”[2581]) и вместе являясь одним из наиболее важных, характерных, специфических признаков любви, фактически может быть осуществлено единственно при условии воспитания и развития в человеке любви, благодаря преобладанию и господству в духовной жизни человека этого именно христианского настроения.

Таким образом, в подвиге “покаяния” на место эгоизма поставляется любовь, и воля человеческая именно таким образом, благодаря указанному перевороту, подчиняется воле Божественной[2582]. По словам препод.Исаака Сирина, “в самоотвержении души обретается любовь” (ή αγάπη του Θεου εν τη άρνήσει τής ψυχής ευρίσκεται)[2583].

Итак, — в процессе покаянного обращения и возрождения человек фактически покидает грех — эгоизм — и возвращается к своей нормальной жизни по принципу любви. Самоотвержение — начало отрицательное, любовь к Богу и ближним — начало положительное, созидающее — являются основными факторами и всей последующей нравственной жизни христианина. Оба эти начала в их наиболее полном усвоении, и, по возможности, всестороннем проведении в человеческую жизнь представляют собою бесконечную задачу нравственной жизнедеятельности христианина. В акте обращения христианин одержал принципиальную и, можно сказать, решительную победу над греховным началом себялюбивого самоугодия. Однако этим дело далеко не оканчивается, а именно только еще начинается. Напряжением своей воли, вспомоществуемой благодатью, человек переставил центр тяжести своей жизни с себя самого на Бога и ближних, он решил отселе служить Богу и ближним ради Бога, — руководиться началом самоотверженной любви. В его “сердце” и на самом деле затеплилась эта “любовь”, она сделалась фактическим содержанием его внутренней духовной жизни. Но останется или нет христианин верным принятому решению, — это еще вопрос будущего, — то или иное решение которого зависит от степени энергии и постоянства его нравственного самоопределения. И это тем более, что та среда, в которой христианин призывается и должен осуществить свое решение не только не благоприятствует раскрытию, укреплению и проявлению принципа самоотверженной любви, но, напротив, возбуждает, поддерживает и питает начало прямо противоположное — себялюбие, от которого человек в глубине души отрекся и отвернулся. Вокруг человека кишит борьба за существование, окружающая жизнь руководится началом самозаключенного индивидуализма и расчетливого практицизма.

В самой природе человека заключается много задатков, предрасположений и навыков порочного свойства: те или другие “страсти” или одна какая–либо из них в той или иной степени присуща каждому человеку и после возрождения, хотя бы только в виде тех или иных привычек и склонностей, — и увлекают его на служение им. Его силы еще не приспособлены или, по крайней мере, не достаточно приспособлены для служения делу святости, в духе самоотверженной любви. Правда, своим сознанием и добровольной решимостью человек вышел из области эгоизма и греховной противоестественности, отвернулся от неё ради осуществления начала святой любви. Но перемена в существе христианина коснулась только его “духа”, укрепленного благодатью, свободного самоопределения, области бытия самосознательного, и ограничилась пока единственно и исключительно твердым намерением жить иначе, которое и запечатлела благодать. Наличное состояние и направление других, низших, сил и способностей человека существенно и радикально все еще не изменилось к лучшему, да и не могло измениться сразу, по одному, хотя бы и самому искреннему и твердому, решению[2584]. Натуральное направление этих сил остается прежним; они не утратили приспособленности и стремления к эгоистическому, нажитому образу проявления и действия. Привычка действовать по началам духовного и чувственного эгоизма остается все же в силе и заявляет свои права все еще заметно и решительно. В силах и способностях человека нет еще приспособленности к осуществлению и реальному проведению в жизнь вновь заложенного в духе начала. Отсюда понятно, что “обращением” человека ко Христу дело религиозно–нравственного преобразования его только еще началось; оно должно непрерывно продолжаться и постепенно раскрываться в дальнейшей жизни христианина с тем, чтобы обнять всю его природу[2585]. Этот процесс постепенного уничтожения греха, непрерывного вытеснения его из природы человека путем приспособления всех сил христианина к служению новому принципу жизни, процесс полной и всесторонней реализации его называется “освящением”. Целью названного принципа служит образование неизменного и твердого нравственного характера в христианине возрожденном, — подчинение всего строя его жизни новому началу самоотверженной любви — настолько, чтобы последняя сделалась в нем привычной и естественной стихией всего духовного существа, совершенно вытеснивши из его природы противоположное начало эгоистического самоугодия[2586].

О необходимости для христианина процесса “освящения”, об его значении и существе говорит особенно ясно и определенно св. Апостол Павел в следующих местах. “Сам Бог мира да освятит вас (άγιάσαι υμας) во всей полноте (όλοιελεις — всесовершенных), и ваш дух и душа и тело (то πνεύμα και ή ψυχή και το σώμα) во всей целости да сохранится без порока в пришествие Господа нашего Иисуса Христа”[2587]. Имея такие обетования, очистим себя от всякой скверны плоти и духа (καθαρίσωμεν έαοτοΰς από παντός μολυσμου σαρκος καί πνεύματος), совершая святыню (έπιτελουντες άγιωσυνην) в страхе Божием”[2588]. В применении к человеку после обращения его ко Христу приведенные слова св. Апостола означают следующее. “Сознание и свобода” христианина “обращены” теперь к Богу[2589]. Правда, эта сторона духовной жизни человека в его природе и личности — самая главная, так как составляет “исходящее всей его деятельности”[2590], однако все же далеко не исчерпывает всей его личной жизни. Пока в человеке восстановлен только один дух, в нем освящено только “семя”, упрочена “точка опоры”[2591]. Необходимо, чтобы освящение “разлилось” “по всему” “человеческому существу”[2592]. “Из исходища уже исцеленного и освященного”[2593]исцеление должно быть проведено и “по всем силам”[2594]. Из сказанного вытекает, что жизнь в состоянии освящения не возможна без борьбы и подвига. Христианская жизнь и нравственное подвижничество — это понятия соотносительныя, неразрывно связанные между собой[2595].

Нравственно–психологический анализ процесса “обращения” человека ко Христу важен в том отношении, что с несомненностью обнаруживает в нем присутствие, в качестве его необходимого элемента,подвига(“аскетизма” в широком смысле)[2596], который должен красной нитью проходить и по всей последующей жизни христианина. Следовательно, в данном пункте мы восходим до созерцания, так сказать, самых корней, родников “аскетизма” и должны при этом констатировать тот факт, что “аскетизм” необходимо коренится в самой сущности христианского возрождения, безусловно не отделим от него. Утверждая это, мы отнюдь не допускаем без нужды и произвольно какой–либо передержки, подмены одного понятия другим.

В процессе “обращения” и на самом деле, как в фокусе, сосредоточивается и реально предуказывается в сущности весь характер последующей христианской жизни, всецело обуславливающейся совершением “подвига”[2597]. Вся последующая христианская жизнь представляет собой лишь продолжение, развитие и раскрытие тех элементов, начало которых было положено в состоянии покаянного обращения, с тем только различием, что область зла в человеческой природе постепенно суживается, а сфера добра — параллельно с этим — расширяется. Таким образом, в жизни истинно христианской после крещения аскетический момент не появляется неожиданно, еx abrupto, но только органически и целесообразно раскрывается, хотя в разные периоды духовного роста человека, применительно к их особенностям, он получает специфические оттенки, особые формы выражения и способы осуществления[2598].

С этой точки зрения уясняется в своем подлинном значении святоотеческое учение о том, что “покаяние” не есть только состояние, интенсивно и в полной мере переживаемое подвижником лишь в начальном периоде его обращения или только периодически посещающее его, — нет, при нормальном течении христианской жизни “покаяние” проникает всю жизнь человека от начала до конца, дает всей последующей христианской жизни основной тон и существенное содержание.

Таким образом, “покаяние” является не только началом истинно христианской жизни, но и “душой её во все продолжение её”[2599]. По мысли, например, преп.Исаака С., непрерывность покаяния, присутствие его на всех ступенях подвижничества обуславливается тем, что наличная действительность никогда не может совпасть с идеалом, всегда и далеко остается позади его. Следовательно, бесконечность идеала, с одной стороны, несовершенство эмпирической действительности, с другой, — вот подлинное основание и главные мотивы всегда присущего подвижнику покаянного настроения, на какой бы высокой ступени религиозно–нравственного развития он ни стоял[2600].

Самым свойством христианского “возрождения” и существом христианского “спасения” обуславливается постепенный, процессуальный характер нравственного совершенствования. В этом отношении “стремление, свойственное христианам, есть внутренняя переработка их самих”[2601]. Закваска духовно благодатной жизни должна постепенно и последовательно проникать всю природу человека, всю его личность, со всеми её силами, способностями и принадлежностями.

Следует признать, что психофизическая переработка человеческой личности, как нормативное требование этики и как несомненный исторический факт, не составляет исключительной принадлежности христианства. Она имела место и в дохристианском міре, достигая здесь иногда степени очень высокой, прямо поразительной (индийские факиры и под.). Однако, указанная аскетическая переработка получает в христианстве такие специфические особенности, которые делают ее явлением решительно не соизмеримым с аналогичными фактами дохристианской и вне–христианской аскетики. Психофизическая переработка личности в христианстве поставляется в теснейшую неразрывно органическую связь с духовно благодатным развитием совершенства, объективно данного в возрождении, — в полнейшую зависимость от него. Таким образом, в христианстве для психофизической переработки личности в аскетическом смысле указывается, по сравнению с этикой не христианской, иной, совершенно особыйисточник, другая, совершенно особая,цель. Если вообще этический и религиозный моменты даны в христианстве в неразрывном, органическом единстве, то, в частности, и аскетический элемент всецело определяется — в своем основном содержании и конечной цели — отношением к моменту религиозно мистическому. Если несомненно, что в христианстве “вся жизнь духовная” состоит в переходе от мысленного Богообщения к действительному, живому, ощущаемому, являемому[2602], то, с другой стороны, не менее справедливо, что и “аскетизм” имеет важность, смысл и ценность только потому и постольку, поскольку, благодаря его целесообразному применению, человеческая личность получает реальную возможность и действительную способность воспринять блага непосредственного богообщения, — возрастать, укрепляться в этом последнем.