– Разночинский радикализм складывался не в одночасье. Вопреки традиции, он еще не сложился при Чернышевском. Роман «Что делать?» написал лидер, уже ощутивший политическое одиночество. Он пытается заново отвоевать следующее поколение у него самого, и достигает успеха. Парадокс в том, что поколение восторженно приняло роман – но по-своему. Главная мысль романа не была усвоена, и даже не отмечена по сей день. Видимо, не без основания действователи XIX века прочли его именно так! Они подняли Рахметова как знамя, ощутив в Ставрогине «Бесов» своего антипода. А я вижу близость обоих. Разница же не только в художническом преимуществе Достоевского, но и в том, как Чернышевский решил для себя проблему Рахметова. Проблему человека, которого автор, сотворив, отклоняет, он решил, устранив его из развязки романа: Рахметов уезжает за границу.

Если сжато, они двойники – Ставрогин, продленный Рахметовым и дешифрованный временем. Эта мысль кодовая для предыстории Ленина: разночинский радикализм сразу выступил в той предельной форме, которая не имела шанса на развитие!

В произведении, от которого я хочу отталкиваться, в письмах Серно-Соловьевича[38]царю из тюрьмы 1862 года, он четко отделил свое поколение от следующих. «Мы хотели содействовать вам, Государь, выступив соавторами реформ с вами вместе. Но это вами исключается. Для вас не существует общества, и потому, пишет Серно царю, – в следующем поколении вы получите террориста!» Странное предвидение «получите террориста» подтвердилось не сразу. Но все вместе взятое позволяет поставить вопрос о Ленине внутри разночинства как о человеке, преодолевающемсвой XIX век. (Заметь, большевизм – единственное течение, внутри которого шел расчет с русским XIX веком.) Ленин воспринял ментальность разночинства. И его партия – мир, вне которого для него ничего вообще реально не существует. Партия – главное действующее лицо.

Что такое разночинская культура? Это не сословный атрибут. Это сочетание тонкости слоя с размытостью сословных границ – благодаря чему среда способна самих себя осознавать как всех сразу. Разночинец куда жестче дворян, между прочим и в этическом смысле.

– А декабристы?

– У декабристов действие не притязало формировать общество, а все, что выходило за эти рамки, внутренне декабризмом отторгалось. Павел Пестель отторгался коренным течением князя Трубецкого. С этих моих позиций выстраивается ментальная история российского радикализма, которая многое разъясняет.

– Что тебе разъяснилось?

– Полуправда и то, будто Чернышевский был лидером уже сложившегося радикального лагеря, и представление, будто вообще накануне 1861 года существовал «революционно-демократический лагерь». Зато с какой быстротой вышел на арену России целый слой людей! И как только слой начал действовать, Чернышевский резко ощутил одиночество. В его предарестные недели появились знаменитые воззвания «К молодому поколению», «Молодая Россия»[39]и так далее. Ну «Молодая Россия» – это Заичневский[40], особая статья, а «К молодому поколению» – воззвание, авторами которого были друзья Николая Гавриловича, Шелгунов[41]и Михайлов[42]. Для Чернышевского то был сигнал, что даже люди наиболее близкие мыслят совершенно иначе, чем он. Добавился и момент конкуренции с Герценом, поскольку воззвание Шелгунова-Михайлова сильно пропитано герценовским духом.

– Но он же не знал, что будет с этими «новыми людьми», во что они превратятся?

– С одной стороны, они лучшие люди, какие есть в России: нормальны, естественны и этой естественностью хороши. Социализм Чернышевский понимает как мир, устроенный на человечески справедливых началах. Он не проблему равенства ставит – он проблему человеческой взаимности сопрягает со справедливостью. Рисует картины грядущего, кажущиеся сусальными – с этими алюминиевыми дворцами, а ведь идея проста. Мысль движима контрапунктом: все счастливое, разумное, естественное (это важно, что «естественное», Николай Гаврилович все-таки просветительского склада человек) легко достижимо, доступно. Зато первый шаг к нему невероятно труден.

Ставрогину тоже нужен первый удар. Этими людьми правит гиперболизм начала, растущий из русской жизни. Его лейтмотивная линия: нужен первый шаг. Все сосредоточено на этой трудности, где возможен слом человека. Первый шаг требует такого волевого напряжения, такого гиперболизма действия, что вероятен слом. На первом же шаге участь новых людей решится. Как люди они созрели для мира естественных отношений, но как герои первого шага ими исчерпаются. Они должны это знать заранее и быть согласны уйти. Затягивая пребывание в роли героев первого шага, они станут неестественны. Станут опасны для других и для самих себя.

Есть конфликт между Рахметовым и «новыми людьми». Рахметова в сюжете далее быть не должно. В нем заложена ужасная возможность превращения людей в функционеров земного рая. Но здесь конфликт, который обойти нельзя: роман был прочитан современниками совершенно не так! Из него вычитали призыв к нарастающей активности. И затем эта активность корректировалась «Народной волей», которая стала высшей и последней ступенью мыслящего движения.

– С их концентрацией на терроре?

– Не просто на терроре, а на его специфической форме – они же не были обычными террористами. Ихинициативный терроротличался от террора вынужденного, «защитного». Защитный террор – это уничтожение провокаторов, а они клали в основу инициативный террор. Охота на царя – это попытка придать народуразрешающую способность(они пользовались таким термином). Вывести людей из монархооцепенения, из рабской подчиненности земному наместнику Бога. Тогда роли меняются, и народовольцы станут рядовой частью общества. Оппозиции они предлагают свою программу, но народ вправе склониться к другим – не беда. Где-то здесь «Народная воля» возвращается к Чернышевскому. Но, выбрав террор, они загнали себя в ловушку.

Я не стану оплакивать цареубийства. Послушай, да весь русский XIX век занимался цареубийствами, начавши с царя Павла. А с чего начались будущие декабристы? Якушкин[43]: я его убью! – это он про Александра, когда тот пообещал полякам конституцию (русским нет, а полякам – да). Декабристы цареубийство ставили на первое место. Потом безумец Каракозов[44]выскочит одиночкой, Соловьев[45]. А за ними трезвые, рациональные политики и изобретатели: великий Кибальчич[46], спокойный благородный Михайлов[47]и так далее, пока дойдет до Николая II. А вот на товарище Сталине осечка: никто не стал его убивать. Интересно – почему? Столько времени занимались в России тираноубийствами, такой опыт накопили, зациклились на нем, а со Сталиным попытки не предприняли.

– Он органичен социуму власти, что ли?

– Еще бы не органичен…