– Но ведь революцию можно остановить реформой?

– Важен шанс опосредования и широта окольного хода. Революция, которая в самой Франции стала извержением вулкана, далее пошла в окольное движение по планете, имея ресурс опосредованного влияния. Оттого чужая революция могла сработать на опережение реформой в другой стране. Пример – русское 19 февраля 1861 года. Если отмену крепостного рабства в России объяснять чисто внутрироссийскими причинами, – не выйдет. С одной стороны, умирает, кончая с собой, всемогущий Николай Павлович. Оказывается, что императоры не всемогущи. Царь уходит в мир иной, в стране брожение, не сильно опасное и не такое грандиозное, чтоб вынудить власть к реформе. Да, но Мир-то продвинулся! И есть уже опыт Европы, откуда можно нечто заимствовать.

Или вот более цинический случай: за 1861 годом настал 1863-й – польское восстание. Обсуждается вопрос в царском комитете министров, и либеральнейший Николай Милютин говорит: да разве мы возились бы столько с этим мятежом, будь у нас в Западном крае хорошие железные дороги?! Итак, то, что получила Европа, уйдя вперед и в результате имеющая железные дороги, в России проведут реформой «сверху» из антиреволюционных соображений. Милютин неявно оппонирует Муравьёву-вешателю и Каткову. Но я намеренно взял циническую сторону дела: возможность ввести реформой то, что в классическом очаге прогресса требовало революции, сопряженной с немалой ценой.

– Весь Мир так и сделал, научившись на нашей революции?

– Совершенно верно. Но дело в том, что пространственный ресурс реформистского воздействия чужих революций тоже исчерпан! В XX веке цена жизни пала столь низко, что заставила людей задуматься. Вот первый мотив отказа от революций. Второе: появились такие средства человекоуничтожения, которые подрывают прежние расчеты на мягкий исход. Раз мы не хотим платить такую цену, движение революциями исчерпано. Дальнейшее «переобучение» властей планеты революциями невозможно.

Мы говорили о 1917 годе. Якобы в 1917 году была альтернатива Ленину и большевикам в лице генерала Корнилова, генерала Алексеева, «белой идеи» вообще. Я тут не обсуждаю политических шансов, только вопрос об альтернативе. Представим, что в 1917 году политики от Андрея Ивановича Шингарёва и Дмитрия Ивановича Шаховского до правых большевиков – Каменева и других, вступавших в конфликт с верхами РСДРП из-за их жесткости, – сумели бы действовать в мыслящем и работоспособном блоке. Даже Троцкого в 1917-м лишь по неведению можно отождествлять со Сталиным. Но нет же, не смогли они тогда сесть за один стол и действовать вместе. Так неужели хоть теперь нельзя этому обучиться?! Можно, если признать доминанту различий.

Надо выйти на уровень преобразования, который превзойдет уровень реформ по отношению к основным атрибутам существования. Хотите, чтобы сохранился род человеческий? Хотите, чтоб человек свободно вздохнул? Работайте с различиями людей. Отпустите различия на свободу! С риском? О да, но с наименьшим. Наибольший риск – взаимное уничтожение вследствие взаимного отторжения.

Я живу, чтобы вы были на меня не похожи. Я работаю, чтобы вы стали непохожими на меня. Мы строим, согласовываем, взаимно продуцируем свои различия в масштабах этой маленькой злой планеты как способ жизни. И, оглядываясь назад, мы видим Голгофу революции. Мы прошли этот путь, и наши мертвые говорят нам: довольно!