– Вот ситуация – я занимаюсь Лениным. Есть тексты Ленина, где почти нечего открывать, его сочинения, сборники документов и прочее. Все под рукой, но ты должен увидеть его изнутри своими глазами. Нетрудно написать биографию человека, когда изучены главные события его жизни, его мировоззрение, его действия. Но всегда остается нечто, что составляло внутреннюю жизнь. А от Ленина странное ощущение того, что за изъятием сказанного вслух ничего нет.

– Жизнь мысли была, а человеческой жизни не было, и в этом он весь?

– Мысль, про которую никак не скажешь, что это русский Кьеркегор. С другой стороны, его мысль неслыханно сращена со злобой дня.

– В Ленине недостает толщи человеческого содержания?

– Но я не говорю о нем, я говорю о себе. Я занимаюсь им – мне так нужно. Важно, что в какой-то момент я вдруг обнаруживаю, что в моем видении его нет. И мне это мешает. Мне нужна его живая речь, чтобы вступить с ним в контакт. У меня должна состояться с ним встреча, и, если будет встреча, заговорит текст. Это стоит между мной и Лениным, и, я должен решать эту проблему. Вообще, вопрос о расплате – он для Ленина допустим? Он согласился бы на такую постановку вопроса, если не Гроссмана, то мою?

– Судя по всему, он был нетерпим к критике.

– Но с другой стороны, перед смертью расспрашивал, что с Мартовым и Аксельродом. Тут есть игра истории, в которую можно поиграть.

– Чего тебе в нем не хватает?

– Знания его внутренних препятствий. Что он в себе преодолевал, чтобы, гегелевским языком говоря, «обмирщить» идею таких планетарных масштабов, как коммунизм?

– Разве в нем не было внутренних раздвоений или они не зафиксированы?

– Были, но мне они недостаточны. В иных случаях по черновикам можно зафиксировать, что у автора что-то не складывалось. Ленин же писал все почти набело.

– А черновики, подлинники есть?

– К сожалению, мало. Их почти нет. Зато эта его мешающая мне странность начинает расшифровывать для меня русский XIX век.