– Любая приватизация ведет к тому, что управляющий слой чем-то завладевает. Но отчего такую слепую ярость у интеллигенции вызывает идея передачи собственности трудовым коллективам? Конечно, она таит нечто рискованное. Можно подумать, что противное ей не таит! Вот Шмелев, вчера слушал его интервью. Его спрашивают про трудовой вариант приватизации – мол, что же в конце, ГУЛАГ? – а он отвечает: «Вообще-то да, ГУЛАГ». Итак, передача собственности предприятиям ассоциируется с Советами, которые – по ничуть не доказанным представлениям о прошлом – дают в итоге ГУЛАГ. Но взглянем на вариант директорской приватизации в коалиции с силами, обладающими деньгами или властью, полезной Кремлю.

А здесь почему в конце не будет ГУЛАГа? Почему здесь не ждать беспредела во многих сферах политики? Который может кончиться ГУЛАГом, а может чем-то еще. В это вовлечется армия с ее хозяйственниками, силовые службы и прочие. Идет раскрут гигантской машины. В основе ее растущая среда, шкурный интерес разнородных лиц, групп и слоев. Военно-паразитический плюрализм, который никто не контролирует, ищет и находит себя на бюрократическом рынке. Отсюда «пиночетовская идея» твоего Найшуля, что диктатура вовсе не плохо и стала бы выходом из положения. Он не принимает во внимание, что диктатура зиждилась бы на раскруте силовых приемов. И что децентрализация в силовой сфере для России чудовищно опасна.

– Давай себя рассмотрим как фактор бедствия – ведь и мы пропустили свой ход! Нам никто не мешал пойти вразрез точке зрения Гавриила Попова на «Московской трибуне», где он излагал мифологию ныне сбывшегося. Кто мешал тебе сказать, что гимны «сильному Хозяину» в рецензии на роман Гранина «Зубр» – вредная ахинея?

– В отношении себя могу сказать: дело было не так. Мое негативное отношение, конечно, крайне недостаточно, но к тому времени я его сформировал. И, между прочим, Попова не принял с порога. Но почему я говорил то, что говорил? Схематично: я исходил из того, что существовала сталинская система, решавшая простые задачи в кратчайшие сроки, не считаясь с человеческими жертвами (в данном случае отвлекаюсь от фактора личной жертвенности). Эта система к 1980-м перешла в затяжную агонию. Простых задач больше не было, и их стали изобретать. А для сложных задач система не годилась вообще.

Тогда я пришел к выводу, что советская система непревращаема ни в какую другую, – вот мой второй тезис. Но ведь система была катастрофична! Как увязать оба тезиса политически, я не знал. Негативно здесь угадывалась проблема, к которой мы пришли, только пережив катастрофу. Ну а что предлагали московские интеллигенты? Улучшение данной системы, но как? Надеясь прямым ходом превратить ее в либеральный капитализм – то есть в нечто, устроенное на Западе долгим рядом эпох. Интеллигенция ставила задачу исторически несусветную!

– Это называлось «вернемся на столбовую дорогу цивилизации».

– Да-да-да, на столбовую дорогу, дурачье. Здесь, кстати, содержится историческая и политическая ошибка игнорированиятретьих состояний. Пример – хоть история предка-кроманьонца. Он возник не путем прямой эволюции из приматов, а путем сложных искоренений, истреблений промежуточных вариантов человека, включая того же неандертальца. Кроманьонец не возникал прямо из неандертальца, из его мнимой «прогрессивной ветви». Или вот: эллинский мир проходил олигархию, типичную для цивилизационных версий. Но к античной демократии пошел не прямо, а через модель тираний, которые затем с трудом вытеснял.

История – всегда историявытеснения промежуточности,той или иной. И здесь у нас возник промежуточный режим. Ныне политическая цель не в том, чтобы прямо вытеснить сталинскую систему, – это невозможно, а в том, чтобы заместить ее промежуточной системой, которая уже возникала. Горбачев сотоварищи сконструировали нечто промежуточное – полусистему или недосистему, которую еще до́лжно описать и понять. И с этой точки зрения задача реформы, если бы шла речь о реформе, –преодолеть горбачевскую промежуточность.

Но тут произошла радикальная смена состава условий. Распад Союза – не простой разрыв экономических связей, а полный паралич системы, когда та невосстановима в централизованном виде. Возникли новые моменты, например с уверенная Украина. Россия вынуждена возникать заново как страна, прежде не имевшая места. Впереди целый этап, где политически создаютсяпредварительныеусловия, в рамках которых далее можно начать реформы.

Эти предварительные условия сами должны представлять собой нечто целостное, взаимоувязанное и разумно объяснимое. Проект Конституции, болтовня, которую наши друзья там написали, вообще не должен предусматривать введение «общественного строя». Строй общества за пределами Конституции, ее задача – установить государственное устройство, не более. И где плюрализм, на который все должно быть перенацелено, как условие того, чтобы разные люди России могли жить? Гнут к одному – раз приватизация, то всюду по единообразному рецепту.

– Видишь ли, уже нет смысла раздражаться. Политическая реформа первого порядка должна была создать условия свободного и сравнительно безопасного для участников обсуждения их общего будущего. А ее нет, и Ельцин ее проводить не будет.

– Очень хорошо. Жаль, что ты не записываешь. Наметилась некая структура власти без имени. Теперь виднее, что в России невозможны разумные реформы при неумении разобраться в собственном прошлом. Реформу не следовало направлять против классического сталинизма, которого давно не т. Она должна быть повернута против системывласти как собственности.

Власти, которую можно накапливать по законам особого российского бюрократического рынка. Конечно, все это я говорю задним числом.

– Гайдар уверял меня, что так мы платим за бескровный переход к новому общественному строю. Семь лет платим и платим, но такова, говорят, цена.

– С одной поправкой: бескровность не гарантирована! Миллионы людей выпали из привычных ниш своего человеческого существования, и найдутся силы, способные их сорганизовать. Эти силы еще этого не поняли и не знают, что нужно для этого говорить. Меня занимает сюжет возможной будущей фашизации. Не в смысле воспроизведения нацистской классики, и без болтовни про «веймарскую Россию».