– Ленин изначально идет от вопроса: откуда все-таки русское народничество? Блажь и предрассудок или там коренится что-то иное? С его точки зрения, русское рабство выросло в имперское целое, в могучую силу: Россия капиталистической стать не может. Полукрепостничество не только препятствует развитию, но само модернизируется капитализмом. Следует вывод, что путь свободному развитию не пробить иначе, как политически перестроив всю Россию.

Так Ленин приходит к своей модели неклассического марксизма, которую можно сопоставлять с моделью Бернштейна. Русская буржуазная революция по Ленину – уже не «их» революция, в которой «мы», социал-демократы, принимаем участие, лишь поскольку русские буржуа слабы. Этонаша революция. Это мы, социал-демократы, в России будем вводить свободный капитализм. Но чтоб смочь его ввести, надо статьсилой. А чтобы стать силой – станемпартией.

Возникает вопрос: ладно, взяли власть – дальше что? Вопрос идет от ортодоксального марксизма: социалист возьмет власть для чего – только чтобы дать простор капиталистическому развитию? Ленин этого периода отказывается от противоречивой модели развития. В этом он наследует русскому XIX веку, веку без Гегеля (которого Россия проштудировала, но не приняла). Возникает политически асимметричная картина предстоящего: бой предстоит вести засвою буржуазную революцию! Партия берет власть, чтобы дать полный простор капиталистическому развитию. Но кто мы сами после этого?

На III съезде РСДРП, чисто большевистском, все соглашаются с позицией Ленина, но его концепцию воспринимают в разном объеме. Многие приняли только конечный пункт: революция совершает политический переворот, чтобы открыть шлюзы свободному капиталистическому развитию. Мы, партия, подымаем пролетариат, класс-авангард, и тот идет внутрь общества, реорганизуя все другие классы. Итак, переворотом мы вводим все. Но что дальше?

На III съезде Красин[52], человек из ближайшего окружения Ленина той поры, говорит: «Что ж, тогда нам придется уйти. Сделать свое историческое дело и уйти». Красин здесь верен Чернышевскому с его мощной антропологией центризма, где первый шаг реорганизуется в цикл первого шага. Чернышевский пытался образумить встречную традицию современности России – мощную струюбезумство. Каждый раз в истории безумие возникает снова. Чтобы избежать повторения ошибки, надо отвести безумствующих. Красин, говорящий, что надо уйти, – из ближнего круга Ленина. Но есть еще Луначарский[53], тоже тогда близкий Ленину, его мозговой центр.

Луначарский говорит: нет, уйти нельзя – пойдем на гильотину. А Ленин молчит, не выступает. Почему? Его не устраивает ни тот, ни другой вариант. В нем формируется некоторый проблемный запасник. Уйти? Такого он не вычитал у Чернышевского, ибо воспитан на марксизме. На гильотину? Нет, все неясно. Неясность нарастает, и ее крещендо настанет перед Первой мировой войной. Тогда же придет осложнение ситуации.

Часть задач перестройки России для свободного капиталистического развития взял на себя кабинет Столыпина. Возникает то, о чем прекрасно сказал Достоевский: революция, предваряющая реакцию переворачивания, выступая при этом консолидирующей силой. Столыпин особая фигура, в нем некая возможность для России.

Всякий раз задача усложняется – и всякий раз заводит Ленина в тупик. Он создал неклассическую модель, где следствие руководит причиной, и модель должна как-то сработать. В Европе капитализм стихийно врастает во все стороны человеческого бытия, наконец увенчивает себя политически. В России так не выходит, причем на элементарном уровне – власть не оставляет простора для низового, массового буржуазного развития. Следовательно, капитализм надо ввести!

Революция вводит развитие– то самое, которое должно бы явиться причиной для самой революции. Здесь наметилась ленинская версия субъективизма. Процесс воспринимается как естественно-исторический, непреложный. Но его непреложность реализуется через действия под руководством организованных людей. И возникает вероятность, что вся схема начнет действовать ради самой себя.