– Основная моя идея носит наивный характер, не без налета мистики. Идея в том, что есть особая жизнь –жизнь памяти.

Когда-то я пришел к выводу, что история как особая форма существования человека исчерпалась или на грани исчерпания. На месте принципа движения от будущего к прошлому начинает пробиваться другое. Оно отчасти повторяет предшествующее истории движение – от смерти к жизни, но в других формах. Повседневность, обогащенная пережитыми человеком трагедиями, его духовным опытом переросла рамки самое себя и истории. Оставаясь повседневностью, она приобрела качествоневекторного движения.

Этотретье состояние человека,по отношению к которому Мир миров – конструирующий момент его новой повседневности. Человек возвращен к его исходным фундаментальным свойствам. На уровне знания и умения (которому будто и предела не видно) человек возвращается к модусу космической особи. Уже не в прямой связи с Космосом, проникавшем сквозь все существо его отдаленного предка, Homo mithicus. Но в смысле введения Космоса в сознание и введения Космоса в человеческую повседневность.

Сегодня не прошлое впереди, ажизнь памятью,конкретизирующая старинную веру о неуничтожаемости человека при его превращениях. Мертвые больше не погибают, не стираются начисто. С одной стороны, в мозгу откладывается все, нет ничего не запомненного мозгом как запоминающим устройством. Но деятельность памяти особая – деятельность воспоминания, реконструкции, пересоздания!

Историческая память – состояние, при котором мы ощущаем невероятную отдаленность, глубину расстояния, отделяющего эпоху от эпохи. Мыслим веками как тысячелетиями, а тысячелетиями как световыми годами. С другой стороны, мы ощущаем соседство и сопричастность их всех. Эти два сложно переплетающихся свойства исторической памяти – как они будут присутствовать в жизни памятью? Уйдет ли прежнее ощущение глубины, отдаленности? Придет ли на его место абсолют синхронности? Или возникнет глубокое осознаниенеподобийвнутри современного? Стремлениежить непохожестьюи ее постигать, добывая из нее элемент, освящающий и осмысляющий повседневную жизнь?

Во мне сидит идея, что и великие судьбы, и частные существования, мало кому известные, не только равноправны – они равносильны. В новом мире эти судьбы заново очертят своим равенством великое, вломившееся в незаметное и потерянное. Своим равенством они заново конструируют человеческую жизнь.

Сейчас я осознанно подхожу к задаче, которую решал наугад как задачу включения своего опыта, опыта моего поколения в предмет утраты человечества.Мир миров –так этот предмет называется. В этом нервном узле все стягивается – ускользающие и вновь возникающие неуходящие предметы. Свой опыт, описанный и названный, входит в предмет, едва поддающийся обозначению. Трудность вхождения опыта в предмет, с неясностью в этом пункте, также предметной, требует прояснения до конца. От нее не уходить надо, от нее надо идти вглубь, проясняя себе, уточняя.

Для меня из всех прежних опытов самый кровный – герценовское включение личного опыта в предмет[95]. Предметом Герцена был русский социализм – сугубо суммарно, это не вполне точное обозначение его интегральной конструкции. Но и этот способ включения, прежде в высокой степени мне созвучный, уже не мой способ. Не тот уровень, не те переживания, не те слова. Сегодня нельзя позволить себе быть столь блестящим, а тогда для Герцена это было естественным.

Допущу, что начисто ушла поучительность прошлого. Оно уже не твое прошлое, раз ушла его поучительность. В Миреокончательной повседневностиушло ощущение землянина, осваивающего чужую – «марсианскую» – цивилизацию.

Это можно показать на Брэдбери[96], угадчике будущих состояний людей на Земле. Он весьма условно космичен. Он сосредоточен на внутреннем мире человека, но для него и внеземное является, в сущности, земным. Чувства возврата, утраты, потери, возвращения, дешифровки – вся гамма чувств, которые испытывает его человек, погружаясь или отталкиваясь от марсианской цивилизации. Вот прообраз того, как человек будущий, в его новой повседневности, станет с помощью памяти осваивать свое,не иноземноепредшествование. Свое «марсианское» прошлое.

Это связано с тем, что история стала для людей невыносима. Невыносима, как то давнее предысторическое состояние, невыносимость которого вызвала к жизни Homo historicus. Новая повседневность (в которую Мир миров входит как важнейший, но не исчерпывающий момент) предусматривает особую жизнь памяти. Мы теряем историю, возвращаемся в повседневность. Но если при этом не возникнет особой жизни памяти, всепроникающей и автономной, человек никакой повседневности не выстроит. Он останется заколочен в текущем моменте, и настанет новый взрыв отторжения. Более страшный, чем прошлые революции.