– С чего началась и как появилась первая «Земля и воля»[33]? Знаменитые радикалы конца 50-х – начала 60-х годов – это люди, противостоявшие строю и режиму. Еще у Чернышевского был двойной расчет – двигать дело демократии вперед, опираясь на влиятельных либералов, при том сохраняя радикальное идейное лицо. Являть позицию в чистом виде как задел для предстоящих поколений. Зов «идти в народ» шел от Герцена, но не от Чернышевского, который в существенной мере рассчитывал на либеральную среду. И просчитался!

Сподвижники из молодых у Чернышевского появились только перед его арестом. Ишутин[34]сыграл большую роль. Еще нет организации, хотя все на ближнем подходе. В ишутинской группе интересно, если отвлечься от ее советской иконописи – большое общество пропаганды: каждый день у них появлялась новая идея. Но Чернышевскому в голову не пришло бы, что эти спорщики станут стрелять в царя!

Главное не в организациях, а в выходе нового слоя на поверхность. К действию вышел слой людей, пригубивших самоопределения, еще не зная, что им делать. Всплеск проявлений защиты человеческого достоинства. В одной гимназии – движение против телесных наказаний. Достаточно любой грубости, чтобы запротестовали студенты. Мириады инициатив, и фокусирующая точка – утверждение и самозащита человеческого достоинства. Читателей «Современника» было больше, чем бунтарей до выхода на поверхность. Это полюс очень политизированный. Но действующих уже было не «пять-семь», как сосчитал Чернышевский, а многие десятки, если не сотни.

Новые люди сразу выходят когортой, ощущая плечо таких, как они. Их внезапность чрезвычайно характерна. О «хрустальных дворцах» среди них нет и речи. Гимназия, университет – они стремились к знаниям и к независимости. Проблема выбора не была для них идеологической. Не выбор постулатов, а выбор в прямом смысле – как устроить жизнь, чтобы та была достойной, независимой, дееспособной? В этот промежуток вошла и волна естественнонаучного позитивизма, формируя их образ дела.

По отношению к прежним эти – люди дела, первоначинатели. Они начинают с себя. Разве не странно, что Писарев[35], воспитанный в высокой духовности, ценя Пушкина, Сервантеса и Шекспира, делает кульбит и начинает противоположный заход? В этом доказательство от противного исключительного места Пушкина в русском сознании. Раз никаких авторитетов, то нечего размениваться на мелочевку. Цель – Пушкин!

Привнося в гигантских дозах свой антиавторитаризм, отсчитывая от себя понимание общего дела, «новые люди» идут более от прагматизированного Добролюбова, чем от Белинского. И надо учитывать краткость дистанции – все сосредоточенно близко. Одно дело – относиться к священному на расстоянии, когда священное выглядит священным, другое дело – глядеть на него вблизи. Разве знал Писарев или уяснял, с чего начинал Белинский? Как он подвергал себя самобичеваниям, преодолениям и чем он кончил? «Взгляд на русскую литературу 1847 года»[36]гениален, но учти молодость этих людей и ту горячечную атмосферу. С поправкой на 1863 год, расколовший их мир со страшной силой. Восставшая Польша проводит очень жесткий раскол: ты за поляков или против? Ты с Катковым или Щедриным[37]?

Расслоение идет и в том, в чем они особо чувствительны – в защите человеческого достоинства. 1863 год толкает выбирать между революционным делом и переустраивающим Россию делом. Молодому поколению надо было обрести почву, решая практические вопросы. Отсюда главное в их проблематике – выбор своего дела. На этой почве один идет в земские врачи, другой в подполье. Но это размежевание внутри одного и того же, «писаревско-базаровского» понимания дела. Размежевание в сфере дела переплетается с модой на позитивизм, а тот стилистически разворачивает их к практике. И позитивистский оттиск на их выборе – «русский Спенсер» тоже большого значения факт.

Чернышевский помнил, что в России означает поколение. Издеваются над хрустальными дворцами в «Что делать?», совершенно не понимая, зачем они. Роман пронизан настроением, которое согласуется с будущим Писаревым: общественное оживление началось, и оно невероятно радостно для человека. Но стоит ему пойти вширь, как вы все кончитесь! Едва сделаете первый шаг к новой жизни, а следующие за вами вышвырнут вас вон! Но так и должно быть по Чернышевскому, только так. Знайте заранее, готовьтесь уйти ошиканными. Разве это плохо? Ничуть. За вами придут другие нормальные. Но ведь «старых новых» не могло устроить, что им отведено мало времени. Уйти ошиканными? Вот еще, сами кого угодно ошикаем, с нами этот номер не пройдет!

Важен мотив бешеной энергии поколения. Не напиши Чернышевский «Что делать?», через год-два его никто не слушал бы. Кому нужна его защита крестьянской общины? Он догадывался об этом, когда, сидя в крепости, писал «Что делать?». Все случилось за считаные годы. Для аналогии – вообрази, что из какого-нибудь читателя «Нового мира» Твардовского вырастает Ленин! Кстати, я перечитывал «Дым» Тургенева, пытаясь понять, чем Ленину нравилась эта вещь? Возможно, тем, что в ней столь же яростный антимессианизм, сколь яростное западничество. А ведь это еще его ранний период. Анна Ильинична, единственная, кому можно верить, говорит, что Володя читал и очень любил Тургенева.

– Тогда откуда его Рахметов?

– Чернышевский настаивает на том, что Рахметов человек ненормальный. Нормальные люди – Кирсанов, Вера Павловна, и им жить. А Рахметов нужен на время, чтобы дать «нормальным» выйти на должный уровень. Он нужен, чтобы вся пирамида человеческих отношений политически сформировалась.