– Наиболее жизнеспособный тоталитаризм – значит, у него есть чисто русская почва?

– Конечно. Почва миродержавия и почва рабства приобщенных к власти.

– Что это: готовность сознания принять владычество одного человека над судьбами других?

– Да, но спросипочему? Власть всякий раз берется за заведомо неисполнимую программу и выполняет ее ценой безмерного расточительства человеческими жизнями. Рассмотри под этим углом зрения ряд от Ивана IV и Петра Великого с их эпигонами до Октября 1917 года.

При Иване удачливое удельное княжество опрокидывается в гигантскую державу, присвоив территорию экспансии, покидаемую монгольским нашествием. Внутренняя структура Московии, к такому не подготовленная, реорганизуется во власть по понятному ей признаку: государева двора с холопами. Таким любопытнейшим образом она выбрала в себя разноплемённые территории. Холопское «микро», опрокинутое в «макрохолопство», ведет к всероссийскому охолопливанию. К насаждению особого державного рабства в колоссальнейших масштабах. Второй раз, при Петре, появляется программа вписывания этой несведенной воедино России – в Европу как Мир. Где колониальная экспансия европейского эталона стала средством собирания воедино доставшейся царю послесмутной державы.

Наконец, наш случай, Октябрь 1917-го. Идея мировой революции «застревает» на территории России. Нереализуемая, она создает аппарат, направленный на ее реализацию, втянув в себя множественные мотивы. Частью добровольно, частью принудительно люди втягиваются в исполнение заведомо неосуществимой программы.

Всякий раз ты встречаешь неисполнимую программу! Всякий раз ее внедрение в России «требует» крайней безжалостности, и вместе с тем – новой технологии вовлечения в нее самой жертвы. Результатом сталароссийская тоталитарная модель. Она не может существовать, не питаясь экстремальными ситуациями. Объективными, когда те налицо, либо ею же создаваемыми – последнее все чаще и регулярней. Впитывая в себя застрявшие экстремальные ситуации, Россия возвращает их Миру, но уже в виде ему навязанных ею.