– У европейских компартий были два бесспорных события: Октябрьская революция и победа СССР над фашизмом. Картина происходящего в СССР помещалась между этими двумя точками. Гершенкрон потревожил первую точку, казалось, что в свете его анализа и неизбежность Октябрьской революции поставлена под вопрос.

У нас тоже многие любят говорить о том, что революции могло и не быть, – вдруг бы Учредительное собрание состоялось? Или сохранилась система февраля 1917-го? Я убежден, что в России 1917–1918 гг. гражданская война была неизбежна, все отношения приобрели чрезмерную остроту. Появление в политике крестьянина с ружьем в руках, жаждущего земли, отвергая войну, внесло возмущение в прежний ход дел. Гражданская война стала неизбежной, и именно как кровавая перетасовка, столкновение всех классов России. С этой точки зрения возможно даже, что большевистский вариант гражданской войны чуть менее кровав и более продуктивен, чем другие вероятные варианты.

Любопытный момент, возвращающий от Гершенкрона к Покровскому. У того на конференции историков-марксистов был доклад «Ленинизм и русская история»[68]. Там такой ход мысли: в России революция победила в качестве пролетарской революции, минуя законы экономики, – напролом. По этому поводу многие осуждали Покровского: как это – в обход законов экономики? Разве это марксизм? Покровский отвечал, что имел в виду узко экономическое (по-немецки nur ekonomische), а подход к таким событиям, как революция, не может быть узким. Он включает много составляющих и сложную их реакцию, дающую неожиданный результат. Гершенкрон пытается ситуацию революции рассмотреть узко экономически. Показывая, что путь мог быть другим и вел к другому варианту революции – более мирному, буржуазному, с перспективой государственной мощи и процветания на долгие годы.

Что до экономического развития России, я им немало занимался. Бесспорно, что в предвоенные годы был большой экономический сдвиг. Но экономический анализ покажет, что в нем преобладало не создание новых рабочих мест, а наверстывание упущенного за годы кризиса и депрессии. Возникли «ножницы» между промышленным развитием и социальными процессами в деревне. Здесь был последний шанс России, и здесь же созревали условия радикального социального переворота. Для Гершенкрона цифры роста методологически означают собой почти все. Но эти цифры роста не представляют панорамы развития – с нарастанием конфликтов, которым экономический рост не преграда, а стимулирующий момент. Толчок к умножению очагов социальной напряженности.

Второе соображение касается самой схемы: от аграрной реформы – к индустриализации. По отношению к России схема до известной степени применима. Но могла ли Россия, продвигаясь по буржуазному пути, повторить, хотя бы тяжелой ценой, западный прецедент? Нет. Как раз Россия показала границы раннезападного прецедента. Здесь произошел мировой перелом, обнаруживший предел эпохи классического капитализма.

Буржуазное развитие в том виде, как оно шло в России, включая монополии, банки и так далее, – питалось отсталостью. Развитие не могло доразвиться до целостности, до нормы. Концентрация производства в некоторых отраслях, легкость создания монополий и движение финансового капитала стимулировались узостью внутреннего рынка и крайне специфичной политикой государства. Об этом у меня есть статья «Империализм в России» в Большой советской энциклопедии, и в Исторической энциклопедии я кратко излагаю эту проблему.

Опыт «третьего мира» показал, что западный прецедент имеет границы, как и пограничный русский вариант, во времени и в пространстве. В последних высказываниях Ленин часто применял понятие «пограничности» России по отношению к Западу и к Азии. Это старая русская, чаадаевская идея, вернувшаяся поздним и на другой основе возникшим ходом ленинской мысли.