Троичная вера Церкви должна одновременно находиться в рамках ее литургической жизни и покоиться на незыблемом основании Священного Писания. Только так можно избежать её отделения от Боговидения, осуществляющегося в Церкви. В связи с этим важно подчеркнуть, что богословское знание исходит из опыта и имеет сотериологическое значение, что оно общинно и церковно, и, наконец, что ему присуще миссионерское и апостольское измерение. В зависимости от нужд и требований эпохи тому или иному аспекту уделяется особое внимание (часто у одного и того же автора). Но когда мы изучаем богословский язык отцов Церкви, необходимо помнить о их единстве.

Богословское мышление всегда обуславливается тем, что христианство, решая свои вопросы, не теоретические, а экзистенциальные, о вере и Евангелии, не может полностью оторваться от окружающих его политических, культурных, философских или религиозных проблем. Несомненно, это является вызовом для Церкви в ее конечном уповании и в выражении ее веры. Такая ситуация, характеризующаяся неизбежной двусмысленностию и неустранимым напряжением, возникает там, где соприкасаются Церковь и мир, по отношению к которому Церковь одновременно однородна и чужеродна. Положение Церкви на границе между Богом и миром находит особое отражение в богословском языке, в котором Церковь дает отчет о своей вере, о своем уповании, о своем видении Пресвятой Троицы. Язык этот одновременно и способен «говорить о Боге», и всегда неадекватен поставленной перед ним задаче. Он должен быть очищен огнем Крещения, пройти через умерщвление человеческой мудрости, — чтоб в «безумии проповеди» (ср. I Кор 1:23) возродиться, обновиться и идти вплоть до мученичества и до свидетельства кровью.