Нельзя богословствовать о мире, человеке, Церкви и о таинствах в самих себе, вне непосредственного соотнесения их с Пресвятой Троицей, то есть с тайной Христовой, с силой и веянием Духа и любящей волей Отца. Прежде всего, ошибочно сначала пытаться определять человека в самом себе и лишь затем представлять его в отношении к Богу, Который, в этом случае, всегда останется для него кем‑то «внешним».

Мы не можем осмыслить мир сам по себе вне Откровения Божия о том, что само мироздание есть творческий акт Божественной Троицы, творящей мир из ничего, ради свободного и проистекающего из любви общения с ним. Таким образом, тварь находится одновременно в Боге и вне Его, в некой встрече с Ним лицом к лицу, обладая свободой противостоять Ему. Здесь также важно рассмотреть тайну творения в перспективе абстрактного единого Божества, или в перспективе троичного Божественного бытия. Христологическое и пневматологическое измерения творения дополняют друг друга; их отсутствие, напротив, обедняет и обесценивает сам христианский подход к осмыслению творения. Все богословие христианского символизма, и в конечном итоге таинств, связано с троичным подходом к творению. Этот подход разрушается, если Творец рассматривается лишь как абстрактная сущность, отношение которой к миру связано механической причинностью. В конечном итоге, вся тайна Боговоплоицения, Искупления и дарования Святого Духа должна рассматриваться в связи с первоначальным творением, устроенным и оживотворенным действием Пресвятой Троицы.

В частности, в этой перспективе тайна человека приобретает особый смысл, находя свое место в космическом синтезе. Здесь нельзя не затронуть антропологические выводы из троичного догмата. Они огромны. Они предопределяют саму сущность человека. Односторонний подход к Богу, как к монаде, и к человеку, сотворенному по образу этой монады, привел бы к противопоставлению двух монад, Божественной и человеческой («монада» является замкнутой единицей, индивидуальностью, закрытой самой в себе), и к невыносимому противостоянию лицом к лицу, в котором человек был бы раздавлен или растворен. Напротив, неся на себе образ Пресвятой Троицы, человеческая ипостась определяет себя как существо, способное к общению. Она обновлена воплощением Слова, тайной Воскресения Христова и излиянием Святого Духа в предельных глубинах личного бытия. Сама возможность обожения, как личного, так и космического, может быть выражена лишь благодаря троичным категориям.

Через всю историю, идущую от первоначального замысла о твари и ее грехопадения, от Воплощения и Искупления, тайна Спасения открывается как новое творение в единстве троичного замысла, в Домостроительстве троичной любви, открытой Спасителем во всей ее полноте. Важно не обеднять тайну Спасения, ограничивая ее лишь христологическим измерением. Она коренится в предвечном троичном замысле творения, развивается в «евангельской подготовке» Ветхого Завета, который сам пронизан троичными предчувствиями и постепенным их осмыслением, хотя и ограниченным; наконец, она раскрывается в ярком свете Пасхи. Первая проповедь апостола Петра в день Пятидесятницы созвучна этой троичной перспективе и вводит нас в нее. Вся полнота Спасения выражается в разнообразии троичных действий, тех троичных энергий. которые не искусственно прибавляются к сущности единого Бога, но необходимым образом являют личные свойства Божественных Ипостасей. Личный характер троичных Ипостасей обнаруживается не столько в Их творческом и спасительном действии в мире, сколько в надмирном бытии и вечном троичном общении.

Наконец. Церковь, это Божественное «место», в котором действует благодать, где совершается спасение, эта Церковь открывается как отблеск, или, по выражению блаженного Августина, как «расширение к людям троичной семьи», троичного общения. Троичные структуры, присутствующие в таинствах, в богослужении, в богословии о Церкви, неотделимы от троичного догмата.