а. Истоки темы Премудрости

Тема Премудрости очень трудна. Благодаря особому к ней вниманию в русской религиозной философии на русском языке существует целая литература, посвященная ей. В данной книге я не буду касаться философской проблематики, так как русская софиология выходит частично за пределы традиционной темы Премудрости, хотя и содержит в себе целые сокровища, которые могли бы помочь нам пролить свет на определенные аспекты библейской софиологии[21].

Тема Премудрости возникла и получила первоначальное развитие главным образом в Египте, где была создана богатая литература изречений и притч, которая, вероятно при Соломоне, проникла в Израиль и оказала на него влияние.

Начиная с Соломона, молодое Израильское царство занимает особое место среди великих держав и сближается с их культурой. Современная же культура того времени — это не только искусство строительства, но и искусство управления согласно словам мудрости, искусство писать и умение считать для проведения переписи и собирания налогов. Это наука кадастра, то есть всего того, что позволяет государству функционировать, включая формирование образованного сословия, из которого монарх набирает себе сотрудников и представителей. При Соломоне государство было как бы опьянено такого рода развитием. Не без основания предание повествует об удивлении царицы Савской перед мудростью, с которой Соломон организовал своё правление (Мф 12:38—42; см. 3 Цар 10:1–10). Не без оснований предание признает Соломона также и вдохновителем дидактической литературы в Израиле. Таким образом, премудрость понимается как умение удачно построить свою жизнь — будь то общественную или частную — на основаниях гуманизма, размышления о ходе событий. В своей основе такое умение присуще всем народам, в нём мало собственно израильских черт. Однако постепенно тема Премудрости проникнет не только в политическое и этическое сознание Израиля, но и в сознание религиозное. Обратившись к поискам своей Божественной основы, она станет более утонченной.

Наука о литературных жанрах говорит нам, насколько в самой букве своих писаний Израиль находится в соприкосновении с культурными формами соседних народов. Но вместе с тем постоянно происходит очищение понятия премудрости от посторонних наслоений через возвращение к ее Божественной основе. Можно прибавить, что пока премудрость остаётся только человеческой, независимой от Бога, есть опасность, что она займёт место Премудрости Божьей. В этом случае она становится двойственной и двусмысленной. Таков, возможно, смысл третьей главы книги Бытия, где змей описывается не как существо мудрое в современном смысле этого слова, но хитрое и лукавое. И даже если не придавать этой хитрости непосредственно диавольского смысла, всё же здесь имеют место отвержение и узурпация. По внутренней неумолимой логике это отвержение приводит к области диавольского.

Таким образом, мало–помалу, происходит очищение понятия добродетели, часто природной и политической, иногда двусмысленной. Этот процесс соприкасается с религиозным преданием, крепко укоренённым в пророческом боговдохновенном движении и питаемым им. Он начинается ещё до плена, в эпоху царства, в некоторых важных пророческих текстах, как например в Ис 9, где Господь провозглашается единственным обладателем премудрости, знания и распознавания, Тем, Кто может их принести в дар человеку.

Я лишь слегка коснусь некоторых чисто богословских аспектов темы, затрагивающей процесс развития человеческой мудрости, которая постепенно раскрывается, углубляется и перестаёт быть замкнутой в самой себе нравственностью, чтобы нести на себе отпечаток Откровения и благодати. Человеческая мудрость может быть двусмысленной, тогда как подлинная мудрость, исходящая от одного Бога, даёт человеку дар различения добра и зла. Мы это находим уже в самых древних текстах, но главным образом в особенно чувствительной к этой теме дидактической литературе периода изгнания. В ней выражается связь между Премудростью и Богом посредством литературного жанра персонификации. Персонификация Премудрости приводит к глубокой богословской интуиции: неотъемлемой и таинственной связи Премудрости как личности с Самой реальностью Бога.

б. Книга Притчей Соломоновых

Ветхозаветная книга Притчей Соломоновых учит по преимуществу о Премудрости Божьей. Она составлена из частей разного происхождения: открывает книгу самая поздняя часть, состоящая из 1, 8, 9 и 18–й глав. Ее относят обычно к эпохе, непосредственно следующей за возвращением из плена, по–видимому к началу V века до P. X., то есть еще до начала влияния эллинизма. Некоторые места особенно важны. Это, во–первых, начало 1 -й главы, где мы уже находим первую персонификацию Премудрости, затем 8:22 и последующие стихи и 9:1–8, говорящие о «трапезе Премудрости».

Нужно особо помнить, что тема Премудрости и ее экзегеза занимали громадное место в христианском богословии. Обращение к этой теме происходило в трех главных руслах:

1. Христологическое русло с отождествлением Премудрости Божьей со Христом. Мы находим это отождествление уже в Новом Завете. Связь между дидактическими писаниями и новозаветными текстами очевидна. Та же тематика, та же терминология встречается в Кол 1, Евр 1 и 1 Кор, где Христос назван «истинной Божьей Премудростью» (1:17; ср. 2:7), а также и у синоптиков, где Христос называет себя Наставником Премудрости (ср. Мф 23:10). Следует напомнить, насколько раннее предание, в особенности александрийское и латинское, настаивало на христологическом понимании Премудрости. Вспомним Оригена. Показателен пример ариан, которые пользовались известным стихом Притчей 8:22 по тексту семидесяти («Господь создал меня») для того, чтобы отрицать нетварную природу Премудрости и тем самым и Сына Божия. В свою очередь, святитель Афанасий Великий, в своих богословских сочинениях также настаивал на этом отождествлении.

2. Пневматологическое русло. Оно вытекает из предания, свидетели которого немногочисленны, но имеет глубокую богословскую ценность. Это направление возникает в иудео–христианстве и также в сиропалестинскои традиции. Это объясняется, в частности, сопоставлением Премудрости и Духа, которое проводится в другом дидактическом ветхозаветном писании, в книге Премудрости Соломона, а также и тем фактом, что как слово «Дух», так и слово «Премудрость» на еврейском и на других семитских языках являются словами женского рода.

3. Евхаристическое русло связано прежде всего с отрывком о «гостеприимстве Премудрости» (Притч 9). Премудрость «построила себе дом», «вытесала столбы», приготовила трапезу, через слуг призвала людей есть ее хлеб и пить ее вино. Эта тема найдет свое развитие в сакраментальном и евхаристическом богословии, а также в иконографии.

Уже в Притч 1 выявляется олицетворение Премудрости, когда она обращается к неразумным: «Премудрость возглашает на улице, на площадях возвышает голос свой, в главных местах собраний проповедует, при входах в городские ворота говорит речь свою: «Доколе, невежды, будете любить невежество? доколе буйные будут услаждаться буйством? доколе глупцы будут ненавидеть знание? Обратитесь к моему обличению; вот, я изолью на вас дух мой, возвещу вам слова мои“» (Притч 1:20–23).

Это напоминает также пророчество Иоиля, которое апостол Петр цитирует в день Пятидесятницы: «Изолью отДуха моего на всякую плоть» (Иоиль 2:28 и Деян 2:17). «Возвещу вам слова мои» (Притч 1:23), то есть Мое Слово. Премудрость здесь как бы обозначает одновременно и Слово и Дух.

После внушительного увещевания. Премудрость одновременно отличает себя от Господа и отождествляет себя с Ним (Притч 1:24–29). Устами Премудрости Сам Бог Израилев возвещает, что грядет в Иерусалим вершить Свой суд. Тут есть настоящее эсхатологическое видение, которое можно сопоставить с великими пророчествами Исайи или Иеримии о суде Божьем, о призыве к покаянию, о явлении Бога, карающего нечестивых. В этом отрывке из книги Притч есть обновленное пророческое видение, и мы не можем совершенно отличить дидактический жанр книги Премудрости от жанра пророческого, поскольку оба эти жанра имели в ту эпоху одинаковую перспективу.

Рассмотрим теперь Притч 8:1–31. Можно различить в этом отрывке три части:

1. Преамбула, она же и взывание (1–11): «Не Премудрость ли взывает? и не разум ли возвышает голос свой? Она становится на возвышенных местах, при дороге, на распутьях… потому что мудрость лучше жемчуга, и ничто из желаемого не сравнится с нею».

2. Затем (12–21) идет признание Премудрости, которая раскрывает свою тайну. Это тайноводство Премудрости, раскрытие ее бытия идет с возрастающей силой до 22 стиха, который является кульминационной точкой этой главы: «Я, Премудрость (в Синодальном переводе: премудрость. — Прим. ред.), обитаю с разумом и ищу рассудительного знания» (Притч 8:12). Человек не может кичится разумом, поскольку он дан ему Премудростью: «У меня совет и правда; я — разум, у меня сила» (Притч 8:14). Затем идет главное изречение Премудрости: «Страх Господень — ненавидеть зло…» (Притч 8:13). Для евреев, действительно, страх Господень — начало Премудрости. «…Гордость и высокомерие, и злой путь, и коварные уста я ненавижу» (Притч 8:13). «Любящих меня я люблю, и ищущие меня найдут меня» (8:17). «Мною цари царствуют…» (15), а не сами, по своему почину. «…И повелители узаконяют правду; мною начальствуют начальники, и вельможи, и все судьи земли… богатство и слава у меня…» (15–18). Да не превозносится этим человек! «…Плоды мои лучше золота, и золота самого чистого, и пользы от меня больше, нежели от отборного серебра. Я хожу по пути правды, по стезям правосудия…» (19–20). Этот текст характерен для еврейской морали, где нет разделения или раздвоенности между самой Божественной сущностью и Его нетварной Премудростью, и Его конкретным практическим правосудием, которое совершается в мире: «Чтобы доставить любящим меня существенное благо, сокровищницы их я наполняю» (Притч 8:21).

3. Третья часть (22–31). Особенно значимые стихи 22 и 23. Мы встречаем заметное различие в употреблении основного глагола между текстом семидесяти (славянский перевод — «созда мя») и текстом еврейским (русский перевод — «имел меня»). Текст семидесяти гласит: «Господь созда мя началом пути Своего». Ариане ссылались на этот текст, чтобы доказать тварную природу Премудрости, то есть Сына Божия. Но святоотеческое предание, целиком следовавшее греческому тексту семидесяти, начиная со святителя Афанасия, понимало этот текст как говорящий о предвечности и нетварности Премудрости. Еврейский текст гласит: «Господь имел меня началом пути Своего». При таком прочтении отрывок этот не лишен некоторого биологического оттенка. Здесь есть уподобление отцу и матери, рождающим свое дитя.

В 23–м стихе мы также находим расхождение между двумя версиями. Текст семидесяти говорит: «Прежде век основа мя, в начале, прежде неже землю сотворити», тогда как в еврейском тексте мы находим: «От века я помазана, от начала, прежде бытия земли». Так или иначе, нужно запомнить общий смысл этого таинственного места: тайну предсуществования Премудрости по отношению к тварному миру. Дальнейшие стихи подтверждают онтологическое первенство Премудрости: «Я родилась (в Септуагинге — глагол γεννάω), когда еще не существовали бездны, когда еще не было источников, обильных водою. Я родилась прежде, нежели водружены были горы, прежде холмов, когда еще Он не сотворил ни земли, ни полей, ни начальных пылинок вселенной (то есть до того, как Бог создал первые элементы мира). Когда Он уготовлял небеса, я была там» (Притч 8:24–27).

Мы находим здесь космическую фреску, напоминающую Пс 103 или книгу Иова. Мы можем также отметить параллелизм с первой главой книги Бытия. Упоминание о бездне и водах в Притчах сходно с «бездной» и «водою», над которыми носился Дух Божий (Быт 1:2).

Тем самым Премудрость отличает себя от космоса, ее роль уточняется в стихах 30–31. «Тогда я была при Нем художницею и была радостью всякий день, веселясь пред лицом Его во все время, веселясь на земном кругу Его, и радость моя была с сынами человеческими».

В этих стихах Премудрость выявляет не только Божественный разум и гармонию, но и силу радости, которая отличается от творческого всемогущества Слова Божия. Если Слово Божие в Ветхом Завете действенно и могущественно, то Премудрость выражает окрыленность Божественного Художника, радующегося при творении.

Здесь также надо подчеркнуть ту настойчивость, с которой в Притч 8 говорится о Божественном рождении Премудрости. Трудно в этом видеть лишь аллегорическую метафору. Нас часто ставят перед дилеммой: имеет ли это реальный смысл, который надо понимать буквально, или это аллегория, игра ума, поэтический прием? На мой взгляд, надо отказаться от дилеммы, от выбора. Если персоннификация Премудрости — это метафора, то эта метафора необходима, она имеет объективный смысл, помимо намерений, мысли и языка ее автора. Во всяком случае, мы не можем узнать до конца, каким было намерение или пророческое видение того, кто пошел на персонификацию Премудрости, оставаясь в границах монотеистического богословия, рискуя создать понятие личностного посредника между Богом и человеком. В выражении тайны Премудрости, как и тайны Логоса, есть дерзновение, внутренняя логика, которая идёт дальше самой мысли и языка боговдохновенных авторов, чтобы вызвать в духовном сознании некую очевидность того, что богословский синтез еще не осуществил, и которая, возможно, неосуществима, то есть саму тайну Премудрости.

Первое толкование этого отрывка встречается, по всей вероятности, в самой Библии, в частности, в Иов 28, если, согласно выводам современной экзегезы, книга Иова написана не раньше, а позже книги Притч. Иов так говорит о Премудрости: «Но где Премудрость (в Синодальном переводе: премудрость. — Прим. ред.) обретается? И где место разума? Не знает человек цены ее, и она не обретается на земле живых. Бездна говорит: «не во мне она“; и море говорит: «не у меня»(Иов 28:12–14). Можно также указать на псалом 103: «Дивны дела Твои, Господи, вся Премудростью сотворил еси» (в Синодальном переводе: «Как многочисленны дела Твои, Господи! Все соделал Ты премудро…» — Прим. ред.) (Пс 103:24).

Перейдем теперь к девятой главе книги Притч (1–6). «Премудрость построила себе дом, вытесала семь столбов его, заколола жертву, растворила вино свое и приготовила у себя трапезу; послала слуг своих провозгласить с возвышенностей городских: «Кто неразумен, обратись сюда!». И скудоумному она сказала: «Идите, ешьте хлеб мой и пейте вино, мною растворенное; оставьте неразумие, и живите, и ходите путем разума». У этого текста особенно богатая символика. Дом и столбы напоминают о Храме, то, что речь идет об Иерусалиме, выражается словом «возвышенность». Уготованная трапеза есть Трапеза будущего века, о которой говорит Исайя: «И сделает Господь Саваоф на горе сей для всех народов трапезу из тучных яств, трапезу из чистых вин» (Ис 25:6). «Слуги» Премудрости напоминают нам о рабах–пророках (ср. Иер 7:25).

В конечном счете, на трапезе предлагается пища и питие жизни: дар самой Премудрости. Можно считать, что текстом Притч 9:1–6 оканчивается введение самого сборника Притч, чтение и осмысление которых и есть сама Трапеза. Здесь речь идет об истинном духовном общении, которое получит свое завершение в причащении Евхаристическом. Все же его нельзя воспринимать еще как символ Евхаристии в узком значении этого слова. Здесь надо, следуя за александрийским богословием, и, главным образом, за Оригеном, уметь различить в слушании, в восприятии, в духовном усвоении Слова Божия формы Евхаристического общения: «Вот как ты должен понимать Писание: как единое и совершенное тело Логоса»[22]. В этих первых стихах девятой главы книги Притч мы имеем чрезвычайно важное свидетельство, показывающее нам, что Трапеза мессианская и, в конечном итоге, евхаристическая, является в равной мере приобщением как к Божественной Премудрости Божьей, так и к жизни Божьей.

Тексты восьмой и девятой глав книги Притч, хотя и принадлежащие к последнему, послепленному этапу обработки сборника, отражают богословие гораздо более раннее. Не следует слишком замыкаться в изучении истории литературных форм. Наоборот, необходимо уметь различать в них то, что они содержат из древних понятий о Премудрости.

в. Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова

Три века спустя на книгу Притч откликается книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова. Этот труд появляется в среде александрийского, то есть эллинистического, иудаизма. Книга была, вероятно, написана на еврейском языке, так как были найдены отрывки этой книги по–еврейски, но она была очень рано переведена на греческий язык и получила широкое распространение именно на этом языке. Нас интересует главным образом отрывок 24:1–9: «Премудрость прославит себя…». Это тот же самый язык, как и в книге Притч, но, может быть, более точный: «В церкви Всевышнего она откроет уста свои, и пред воинством Его будет прославлять себя: «я вышла из уст Всевышнего и, подобно облаку, покрыла землю; я поставила скинию на высоте, и престол мой — в столпе облачном; я одна обошла круг небесный и ходила во глубине бездны… и во всяком народе и племени имела я владение: между всеми ими я искала успокоения»» (Сир 24:1–7).

«Успокоение» — основное библейское понятие. Это место присутствия «Шехины»: «Тогда Создатель всех повелел мне, и Произведший меня указал мне покойное жилище» (Сир 24:8). Жилище (σκηνή) греческий термин, который надо вернуть в еврейский контекст, так же, как и в пролог Евангелия от Иоанна, где мы читаем, что Слово έσκήνωσεν (обитало) среди нас (Ин 1:14). Каки понятие «успокоения», понятие «обиталища» нам указывает на место полноты присутствия «Шехины». Тут речь идет не только о метафорах видения (впрочем, всегда отличающихся богатством), но и об очень точном богословском учении.

г. Книга пророка Баруха

Это учение находит свое подтверждение в третьей и в начале четвёртой главы книги пророка Варуха. Премудрость является одновременно принципом устроения и ликованием мира, сотворенного Богом, и Законом, который Бог открыл Своему народу: «Бог наш нашел все пути Премудрости и даровал ее рабу своему Иакову и возлюбленному Израилю» (Варух 3:37). Премудрость обосновалась в Израиле. Подобное выражение мы находим в книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова: «Тогда Создатель всех повелел мне… поселись в Иакове и прими наследие в Израиле» (Сир 24:8–9).

Книга Премудрости сына Сирахова и книга пророка Варуха имеют общее заключение: отождествление Премудрости с Законом, с Торой. А это уже приближает нас к новозаветному пониманию Слова.

Вся реальность Премудрости кристаллизуется в книге Завета Бога Всевышнего, в Законе, провозглашенном Моисеем и данном в удел потомкам Иакова: «Вот книга Заповедей Божьих и Закон, пребывающий вовек» (Вар 4:1). Тут еще сильнее, чем в книге Притч, повторяется космологическое Откровение Премудрости: «Но Знающий все знает ее; Он открыл ее Своим разумом, Тот, Который сотворил землю на вечные времена и наполнил ее четвероногими скотами. Который посылает свет, и он идет, призвал его, и он послушался Его с трепетом. И звезды воссияли на стражах своих и возвеселились. Он призвал их, и они сказали: «вот мы», и воссияли радостью пред Творцом своим» (Вар 3:32–35).

Итак, космическая Премудрость открывается своим водворением в Израиле, водворением, обозначенном очень точными терминами, напоминающими присутствие Самого Господа в огненном столпе и в облаке.

д. Книга Премудрости Соломона

Наконец за несколько десятилетий до P. X. была составлена по–гречески книга Премудрости Соломона. Это последний текст, который мы рассмотрим в кратком изложении библейской софиологии. Его влияние было значительно на христологическую новозаветную литературу. Язык этой книги, написанной в александрийской среде, несомненно, отмечен влиянием стоицизма. Многие экзегеты часто обращают на это внимание, однако было бы поверхностно останавливаться на этом внешнем сходстве. Действительно, мы встречаем здесь важные свидетельства развития библейского Откровения: за несколько десятков лет до Рождества Христова, или даже еще чуть позже, мы находим хвалу Премудрости, понимаемой одновременно и отличной от Бога, и тесно связанной с Ним, и даже обладающей атрибутами Божества. Главный отрывок — в седьмой и в начале восьмой главы: «Она есть дух разумный, святый, единородный, многочастный, тонкий, удобоподвижный, светлый, чистый, ясный, невредительный, благо любимый, скорый, неудержимый, благодетельный, человеколюбивый, твердый, непоколебимый, спокойный, беспечальный, все видящий и проникающий все умные, чистые, тончайшие духи. Ибо Премудрость подвижнее всякого движения, и по чистоте своей сквозь все проходит и проникает. Она есть дыхание силы Божьей и чистое излияние славы Вседержителя… Она есть отблеск вечного света и чистое зеркало действия Божия и образ благости Его. Она — одна, но может все, и, пребывая в самой себе, все обновляет, и, переходя из рода в род в святые души, приготовляет друзей Божьих и пророков, ибо Бог никого не любит, кроме живущего с Премудростью. Она прекраснее солнца и превосходнее сонма звезд; в сравнении со светом она выше; ибо свет сменяется ночью, а Премудрости не превозмогает злоба. Она быстро распростирается от одного конца до другого и все устрояет на пользу» (7:22–8:1). К этой выдержке надо присоединить заключение предыдущего отрывка — призыв к Богу, «руководителю Премудрости» (7:15): «И познал я все, и сокровенное и явное, ибо научила меня Премудрость, художница всего» (7:21).

Премудрость — «художница» всего существующего. Она устраивает все ко благу. Она есть дух, святой (άγιος) и единородный (μονογενής). Автор текста вводит нас в тайну Премудрости и призывает нас любить ее, подчеркивает, насколько она близка к Богу и интимно связана с Ним. В заключение автор говорит, что «пожелал взять ее в невесту себе» (8:2).

С самого начала Премудрость живет у Бога. Все выражения чрезвычайно точны. Их корни уходят в библейскую терминологию Ветхого Завета. Нам раскрывается роль Премудрости в творении. Она присутствует, когда Бог творит мир, она его устрояет, она есть Божественная τεχνή. Надо также указать на параллель, существующую между Словом и Премудростью: «Боже отцов и Господи милости, сотворивший все словом Твоим и премудростью Твоею, устроившей человека» (9:1–2). Это одновременно синонимический и антитетический параллелизм.

Синонимический, так как нельзя противопоставлять Слово и Премудрость, и в некотором смысле они равнозначны и тождественны. Отсюда исходит предание, которое, сначала в иудео–христианстве, а затем в христианском эллинизме будет отождествлять Премудрость с Логосом, с Воплощенным Словом.

Антитетический, поскольку в другой перспективе Слово и Премудрость отличаются друг от друга. И этот антитетический параллелизм напоминает параллелизм, встречающийся в псалмах между Словом и Духом: «Словом Господа сотворены небеса и Духом уст Его — все воинство их» (Пс 32:6). В книге Премудрости Соломона находится очень близкое выражение: «Сотворившему все Словом Твоим и Премудростью

Твоею устроивши человека» (Прем 9:1–2). Отсюда выходит и другое иудео–христианское предание, отождествляющее Премудрость и Дух. Тем самым, Дух приобретает определенную космологическую и, вероятно, новую функцию.

е. Премудрость в Новом Завете и христианском Предании

В заключение напомним о том важном месте, которое занимает Премудрость в Новом Завете. Ее сокровенное присутствие мы находим прежде всего у синоптиков, возвещающих тайну Иисуса, который «возрастал и укреплялся духом, исполняясь Премудрости (в Синодальном переводе: премудрости. — Прим. ред.), и благодать Божия была на Нем» (Лк 2:40). Позже, двенадцатилетним отроком. Он изумлял учителей Закона в Иерусалимском храме Своим разумом и ответом. Евангелист добавляет, что «Иисус преуспевал в Премудрости (в Синодальном переводе: премудрости. — Прим. ред.) и возрасте и в любви у Бога и человеков» (Лк 2:52).

Самый факт этого возрастания выявляет кенозис, то есть уничижение Того, Кто все получает от Бога, так как Он послушен во всем Ему. По словам синоптиков. Он получает от Бога «благодать и Премудрость», но, вместе с тем, и то и другое изначально уже принадлежит Ему. Он Господин ее не только во время Своего общественного служения, но уже и в предвосхищении, на которое евангелист Лука сознательно указывает в известном эпизоде, говорящем об отроке Иисусе, учащем в храме: учителя Закона «дивились разуму Его» (Лк 2:47), разуму не только теоретическому, но и жизненному, силе действенной, неотделимой от Слова, Премудрости Того, в Котором обитает Дух. В тайне Иисуса, воплощенного Слова, мы находим то подлинное место, присущее Премудрости. Но Премудрость есть не только Слово, но и смысл, гармония, истинная власть. Ибо Тот, кто говорит, говорит без усилия, и Слово Его в Духе, и передается царственным образом с врожденной Ему Премудростью.

Вспомним также, какое место Премудрость занимает в посланиях апостола Павла. Она сливается в них с вечной тайной, открывающейся в последние времена. Завершение этого учения мы находим в христологических текстах посланий апостола Павла, в которых Сын Божий воспевается как «образ Бога невидимого, рожденный прежде всякой твари; ибо Им создано все… все Им и для Него создано; и Он есть прежде всего, и все Им стоит» (Кол 1:15–17). Апостол восхищается бездной Премудрости Божьей: «О бездна богатства и Премудрости (в Синодальном переводе — премудрости. — Прим. ред.) и ведения Божия!» (Рим 11:33). Он проповедует «…Христа распятого, для Иудеев соблазн, а для Еллинов безумие, для самих же призванных, Иудеев и Еллинов, Христа, Божию силу и Божию премудрость» (1 Кор 1:23–24), «тайну Бога и Отца и Христа, в Котором сокрыты все сокровища премудрости и ведения» (Кол 2:2–3). Итак, «неудержимый» динамизм Премудрости находит свое исполнение в евангельской полноте.

В христианском Предании мы обретаем христологическое измерение Премудрости, в первую очередь, у александрийцев и в западном богословии. В самой же Византии после, быть может, пятого или шестого века (Святая София, храм Премудрости Божьей, то есть воплощенного Логоса) тема Премудрости как таковая в некоторой степени остается в стороне (у святителя Григория Паламы она отождествляется с Божественными энергиями). Эта тема возникнет вновь в русском богословии несколько веков спустя.

Вместе с тем, в иудео–христианстве и в тех течениях, которые от него произошли, отражается пневматологический подход к теме Премудрости. Здесь Премудрость и Дух отождествляются. Святой Феофил Антиохийский говорит, что Бог сотворил мир Своим Логосом и Своей Премудростью[23]. Видя в трех первых днях творения, предшествующих сотворению солнца и луны, образы Святой Троицы, он уточняет: «Бога, Его Логоса и Его Премудрости»[24]. Иногда все же святой Феофил отождествляет Премудрость с Логосом.

Священномученик Ириней Лионский — гораздо последовательнее Феофила Антиохийского — применяет понятие Премудрости к Святому Духу. «Извечно, рядом с Ним, Слово и Премудрость, Сын и Дух»[25]. «Но Премудрость, которая есть не кто иная, как Дух, была также при Нем до всякого творения. Это доказывает Соломон, утверждающий: «Господь Премудростью (в Синодальном переводе: премудростью. — Прим. ред.) основал землю» (Притч 3:19) и «Господь имел меня началом пути Своего»(Притч 8:22)»[26]. «Мы знаем, что Тот, Который сотворил и создал человека, Который вдунул в него жизнь, Который окормляет нас творением, Который укрепляет нас Своим Словом, Который оживотворяет все Своей Премудростью, Тот есть единственный истинный Бог»[27].

Это разнообразие традиционной экзегезы заставляет нас быть осторожными и не слишком односторонне принимать христологическое толкование Премудрости, которое не отрицает толкований пневматологических, но включает их в себя. Необходимо заметить, и каппадокийцы это подчеркивают, что все имена, все свойства, все персонификации могут быть применяемы, в строгом смысле слова и в первую очередь, ко Христу, ибо Христос является по преимуществу жизнью Божьей, Премудростью Божьей[28]и т. д. Все имена Божии, в каком‑то смысле, суть имена воплощенного Логоса, но, вместе с тем, эти имена применяются и к Духу, Который есть Дух Жизни, Дух Премудрости и т. д. Начало же всякого имени лежит в Отце.

Таким образом, всякое одностороннее христологическое толкование Премудрости невозможно. Одно из них всегда отражает в себе другое.