В своем учении о Тайне Божественного бытия учебники православного догматического богословия, следуя классическому методу западной схоластики (влияние которой сильно сказалось в современную эпоху на православное богословие), обычно выделяют раздел «О Боге едином» (так называемый de Deo uno), в котором говорится о Божественной сущности и атрибутах, и раздел «О Боге троичном» (de Deo trino), который рассматривает самую тайну Пресвятой Троицы. Такой подход скорее философский, «сущностный», чем богословский, «личностный», поскольку он рассматривает Божественную сущность «саму в себе», до и вне всякого упоминания об Ипостасях или Лицах Пресвятой Троицы. Тем самым, он как бы «рядонолагает» оба аспекта Божественного бытия.

Такой школьный подход извращает живое и подлинное православное Предание. Тайна Бога Живого есть тайна Триединства. Слово «триединство» часто встречается в русском современном богословии. Оно соединяет в себе понятие троичности и понятие единства в одном выражении и подчеркивает их нераздельность и их взаимосвязанность. Нельзя ни расчленять Троицу, ни допустить, даже в целях удобства изложения, чтобы одно понятие предшествовало другому: «Не успею помыслить о Едином, — восклицает святитель Григорий Богослов, — как озаряюсь Тремя. Не успею разделить Трех, как возношусь к Единому. Когда представляется мне Единое из Трех, почитаю сие целым. Оно наполняет мое зрение, а большее убегает от взора. Не могу объять Его величия, чтобы к оставшсмуся придать большее. Когда совокупляю в умосозерцании Трех, вижу Единое светило, не умея раздешть или измерить соединенного света»[1].

Нельзя говорить о единстве Божьем, о Божественных энергиях, не относя их непосредственно к Ипостасям или Лицам Пресвятой Троицы, то есть не осознавая, что любое проявление Бога вовне есть явление Бога Троицы, ибо Божественные Лица определяют бытие Божие, Божественную жизнь, которую Они нам открывают и к которой нас приобщают во всей ее простоте и богатстве.

Отец всегда запределен, Он — источник всякого имени Божия, всякой Божественной энергии; Сын — Его образ; Дух — печать истины, жизни и радости.

И потому, когда мы дерзаем говорить о вечности Бога, о Его премудрости, всемогуществе или благости, мы должны использовать иной язык, нежели философский. Это может быть лишь язык Откровения, причем Откровения троичного.

Необходимо, с одной стороны, исходить из тайны троичности как исходной и как предельной точки всякого размышления о Боге, о Божественной сущности и энергиях, а с другой — следует напомнить о главных аспектах всеобщего троичного Домостроительства по отношению к миру.