Нынешний «третий поиск» был свидетелем своего рода тихой революции в отношении к «деяниям силы», которые Иисус, как сообщалось, совершал[659].

• Докритическое прочтение Библии считало их не только реальными событиями, но и важным свидетельством «божественности» Иисуса.

• Старый либерализм, восходящий по крайней мере к XVIII веку (особенно — Юму), в «чудеса» не верил. Во всяком случае, он полагал, что нет достаточных причин в них верить. Отсюда получалось, что Иисус едва ли мог творить «чудеса» и, возможно, «божественным» не был.

Оба рассуждения нелогичны. Ведь наиболее прямые новозаветные утверждения о Воплощении, — они содержатся у Павла, — к «деяниям силы» ни малейшего отношения не имеют. В то же время евангельские рассказы о «деяниях силы» обычно приводятся не с целью «доказательства» «божественности» Иисуса. Поэтому, если мы хотим обсуждать деяния Иисуса серьезно, эти старые предпосылки следует отбросить.

Более глубокие современные исследования пришли к выводу: существующие факты можно объяснить, только допустив, что Иисус совершал деяния, которые тогда не поддавались (возможно, и сейчас не поддаются) «натуралистическому» объяснению, — да позволят мне на минуту воспользоваться этой терминологией[660]. Сразу оговорюсь: я вовсе не за то, чтобы искать такого рода объяснения (например, редукционистские). Конечно, даже не веря в «чудеса», можно удовлетворительно объяснить многие рассказы об исцелениях (ссылкой на «психосоматику») и «природные чудеса» (ссылкой на «мифы»). Однако необходимо понимать: современники Иисуса (не только его ученики) верили, что он обладает удивительными способностями. Церковь не выдумала обвинение, что в Иисусе был Вельзевул, но такого рода обвинения выдвигаются лишь для объяснения некоего необычного феномена[661].

В методологическом плане благоразумно воздержаться от поспешных суждений о том, что в нашем пространственно–временном континууме возможно, а что невозможно[662]. Есть многое на свете, что и не снилось постпросвещенческим мудрецам. Люди, которые живут и работают в областях, менее затронутых Юмом, Лессингом и Трельчем, это знают хорошо. Разумеется, я не отрицаю существования легковерия и доверчивости, невежества и самообмана. Я не отрицаю и того, что, когда евангелисты создавали свои повествования об Иисусе (например, о его необычных деяниях), они компоновали материал в своих богословских интересах, вводили ветхозаветные цитаты и т. д. Я также не предлагаю, отбросив юмовские представления о чудесах, принять мировоззрение, где (обычно отсутствующий?) Бог довольно произвольно и иррационально вмешивается в мир. Таким образом, воздержание от суждения — не попытка (наказуемая!) протащить под видом нейтральности старомодный «супранатурализм», а–ля иные апологеты–консерваторы, — с мыслями не об Иисусе, а о том, как доказать с помощью чудес «истинность» Библии. Ведь результаты нашего (как и любого другого важного) исследования могут поставить под сомнение базовые мировоззрения. Как же можно априорно исходить из единственной возможности какого–то конкретного мировоззрения! Это была бы подмена доказательств исходной посылкой, желание слушать лишь эхо собственных голосов.

Сами понятия «чудо»/«естественное»/«сверхъестественное» предполагают мировоззрения совершенно иные, чем у галилейских крестьян I века. Какие слова использовали евангелисты?

• paradoxa — «то, что бывает против обычного ожидания», «неожиданное».

• dunameis — «проявления силы/могущества».

• terata — «знаки», «знамения».

• semeia — «знаки», «знамения».

• thaumasia — «удивительные дела». Встречается только в Мф 21:15 и ближе всего подходит к нашему слову «чудо».

Общая особенность этих слов: они не предполагают вмешательство из другого мира или пространства. Они обозначают событие в этом мире — событие неожиданное и говорящее об активном присутствии и действии некой (не посторонней к нашей вселенной) силы, власти. Они хорошо описывают впечатление, производимое Иисусом на современников: перед ними — неожиданный феномен, пророк, который, как кажется, ставит под сомнение национальную надежду, но при этом возвещает Царство Бога Израилева. Этого не ждали, но в этом звучит нота исполнения чаяний.

Напротив, слово «чудо» (miracle) ассоциируется с двумя совершенно разными вопросами. Эти вопросы разрабатывались, например, в эпоху Просвещения.

• Существует ли в мироздании «сверхъестественное» измерение?

• Существует ли истинная религия, и если да, то какая религия — истинная?

Некоторые люди отвечали на первый из этих вопросов: «Да», — а на второй: «Да, христианство». В данной схеме «чудеса» Иисуса «доказывают», что есть Бог, который «вмешивается» в мир. Как мы уже сказали, Юм со своими последователями повернул вопрос иначе: «чудес» не бывает (по крайней мере их нельзя доказать), — значит ли это, что все религии (включая христианство) ошибочны, а Библия говорит неправду? На такой поворот люди, не желавшие расставаться с традицией, реагировали по–разному: одни приняли «христианство без чудес», а другие усилили антикритическую реакцию. В наше время обе эти возможности выглядят неудачными. Почти все серьезные историки (не говоря уже о массе остальных людей) считают, что Иисус совершал исцеления и другие поразительные дела, не имевшие очевидного естественного объяснения. На месте не стояла и христианская апологетика: уже не считается, что «чудеса» многое «доказывают». Гораздо важнее — намерение и смысл. Что Иисус, по его собственному мнению, делал? Почему он это делал? Что это значило для участников событий и тех, кто передавал предания о них?

Последний из этих вопросов ставит новый вопрос: какой вклад внесла традиция в рассказы об Иисусовых деяниях силы? Мнения ученых разделились. Одни думают, что послепасхальная община выдумала рассказы, где Иисус похож на эллинистического чудотворца. Другие считают, что послепасхальная община смягчила предания, где Иисус напоминал мага. Эти две теории до некоторой степени нейтрализуют друг друга. Заметим: в Евангелиях, как они до нас дошли, деяния силы никоим образом не выпячиваются на фоне всего повествования, — чего следовало бы ожидать, выйди они из–под пера творцов историй про героя–чудотворца эллинистического типа[663]. Напротив, они очень естественно вписываются в общий контекст служения Иисуса. У нас нет возможности четко провести разграничительную черту, отделив деяния силы от остального материала и затем, возможно, объявив их поздней вставкой. Конечно, как мы вскоре увидим, теоретически нельзя отмести возможность, что наши источники тщательно исключили все «магические» элементы. (Хотя тогда трудно понять, почему они заодно не исключили самый опасный материал — обвинение в черной магии. А ведь этот материал занимает видное место у всех синоптиков![664]) Однако куда вероятнее, что в историческом плане «чудодейства Иисуса не соответствуют никакой известной модели»[665]. Они, впрочем, вполне гармонично сочетаются с нашей моделью «Иисус–пророк».

Ребром стоит такой важный вопрос: были ли деяния Иисуса в каком–то смысле «магией»? О различии между чудом и магией в последнее время много писали, иногда приводя развернутую аргументацию[666]. Можно выделить два довольно разных подхода.

• Первый подход: найти более или менее нейтральные критерии. Например, можно сказать, что чудо — это милость Божья, а магия — попытка человека манипулировать божественными или квазибожественными силами. Исходя из этого, можно предположить, что Иисус магией не занимался. Другой вариант: он занимался магией, но свидетельства этого Церковь тщательно сокрыла[667]. Макмаллен предложил такой, как будто, нейтральный критерий: чудо дает благотворные результаты, а магия — злотворные[668]. Однако так можно быстро придти к совсем иному подходу, отстаиваемому, например, Кроссаном.

• Второй подход: «магия для религии — то же, что разбой для политической борьбы»[669]. Здесь Кроссан следует Роберту Гранту и некоторым другим исследователям. В конце концов кому судить, насколько благотворен тот или иной акт? Кому, решать, что перед нами — милость Божья или результат тайных (и, возможно, обманных) темных искусств? Кроссан довольно резко критикует нежелание признать: Иисус, подобно еврейским харизматикам Хони и Ханине, пророкам Илии и Елисею, — был в каком–то смысле «магом». Магия — это «подрывная, неофициальная, несанкционированная и часто простонародная религия»; магия — это «то, что любая социально–религиозная власть называет своей девиантной тенью»[670]. Иными словами, Кроссан трактует «магию» в широком смысле, включая в это понятие все деяния силы, совершаемые вне официального контекста.

Так мы несколько прояснили вопрос, необязательно соглашаясь со всеми выводами Кроссана. На мой взгляд, свидетельства довольно однозначны: Иисус совершал деяния силы; из–за этих деяний его обвинили в том, что он — маг, и в нем бес[671]. Однако что означает это обвинение? Оно не в последнюю очередь означает то, что Иисуса считали серьезной угрозой социальному, культурному и религиозному миру его дней. Вся его деятельность ставила сложнейший вопрос, аналогичный тому, что сам Иисус задал об Иоанне Крестителе[672]. Что это? Новое действие самого ГОСПОДА, Бога Израилева в истории Своего народа? Или Иисус — отъявленный обманщик, сбивающий народ с пути? Несомненно, действия Иисуса, как и действия Иоанна Крестителя, отчасти носили подрывной характер. Однако, как бы мы ни классифицировали технику его действий, относительно их социального и религиозного значения сомнений нет. Иисус выходил за рамки системы. Его поступки не были официально санкционированы. Если это входит в определение «магии», то Иисус — только в таком широком смысле! — был магом.

Таким образом, мы не можем сказать: деяния силы — не магия, а значит, «чудеса», — и на этом успокоиться. Мы также не можем сказать: деяния силы — «магия» в одном конкретном смысле, а значит, Иисуса можно считать одним из многих (еврейских и языческих) чудотворцев[673]. Мне кажется, деяния силы обладают той тревожной неоднозначностью, что характерна для всей деятельности Иисуса. Либо через него начинается долгожданное время освобождения, возвращения из плена, Царства Бога Израилева, либо он сбивает народ с пути, побуждает его предать свое подлинное призвание. Наш современный вопрос (магия или чудо?) отражает вопрос, который задавали себе современники Иисуса. Его не решишь с помощью параллелей из истории религии. Хотя есть отдельные пассажи, где Иисус использует техники, предположительно имеющие параллель в некоторых магических практиках[674], большей частью его действия отличаются от современных ему аналогов как еврейских, так и языческих[675].

С точки зрения современника–последователя Иисуса, эти деяния силы находят объяснение в контексте всей Вести Иисуса: они — знак того, что приходит Царство Бога Израилева. Человек, не желающий, чтобы Царство приходило подобным образом, или не желающий, чтобы оно вообще приходило, мог счесть данные события опасными и подрывными — «магией». Как же решать? Очевидно, что более тщательное изучение самих деяний силы делу не поможет. Оставалось одно — всмотреться в другие поступки и слова странного пророка. Здесь современники Иисуса, подобно современным историкам, должны были обратить внимание на то, какие Иисус рассказывал истории и как Он относился к национальным символам. Мы увидим, что именно так они и поступали.