Можно закрыть глаза на странное поведение. Можно остаться глухим к старой истории, рассказанной на новый лад. Но если перед тобой сжигают флаг, ты должен что–то сделать. Поэтому не только спор, но и насилие вправе мы ожидать, когда в нашем путешествии по мировоззренческой модели прибываем в квадрант «символы» — туда, где мировоззрение становится зримым[1308]. Медведица, у которой отняли медвежат, ничуть не агрессивнее мирного, казалось бы, человека, чьи глубинные мировоззренческие символы ниспровергнуты. Деятельность может тревожить. Рассказы могут подрывать основы. Но только тронь дорогой символ, — быть беде.

Вполне возможно, что поведение Иисуса, мягко говоря, выходило за рамки обычного. Однако целителей и странствующих святых в Древнем мире, в том числе и в древнем иудаизме, было немало, и особого антагонизма они не вызывали. Правда, Иисус рассказывал истории, подрывающие основы. Он намекал, что великий час Израиля пришел, но пришел не так, как ожидали. И все же до самой последней из рассказанных им на людях притч, то есть до притчи о злых виноградарях, мы не слышим, чтобы его дразнящие рассказы вызывали враждебность или гнев. К враждебности ведет именно столкновение символов. В данной главе я попытаюсь показать: Иисус подверг прямой и косвенной критике стандартные символы современного ему еврейского мировоззрения; его собственные символы были глубоко провокационными; переосмысление им символического мира как часть Вести о Царстве стало причиной враждебности по отношению к нему.

Это столкновение символических миров часто связывают с вопросом о причинах казни Иисуса. Проще говоря, есть два объяснения казни. В крайних своих вариантах они выглядят следующим образом:

Первое объяснение. Иисус был еврейским революционером, националистом, искавшим «Царства Божьего» в довольно обычном, «зелотском», смысле слова. Римлянам и, возможно, некоторым еврейским вождям его деятельность, естественно, показалась опасной, и они казнили Иисуса как смутьяна и мятежника. Как мы показали в главе 3, эта гипотеза существует во многих вариантах, но, несмотря на свою политическую выгодность в ряде отношений, в основном, отброшена;

Второе объяснение. Иисус проповедовал новую религию. Он верил в любовь, милость и щедрость Бога Израилева, когда такие идеи были совершенно непопулярны среди евреев. Фарисеи, например, возражали против учения Иисуса, поскольку он не соглашался с Торой, основой их законнической системы. Эти религиозные соображения подтолкнули фарисеев к заговору против него. Осуществлению заговора поспособствовали первосвященники, выдавшие Иисуса римлянам по сфабрикованному политическому обвинению. Данное объяснение в той или иной форме и сегодня пользуется популярностью у неспециалистов. Однако современные исследователи подвергли его жесткой критике: оно грубо искажает картину иудаизма и не дает убедительного ответа на вопрос, почему религиозные расхождения привели к казни Иисуса[1309].

Первая гипотеза предлагает нам Иисуса–политика, задевавшего римлян, а вторая гипотеза — Иисуса–верующего, задевавшего евреев. Первая гипотеза объясняет распятие, но не более ранние споры, за счет основной массы свидетельств о служении Иисуса. Вторая гипотеза объясняет ранние споры, но не распятие, за счет основной массы свидетельств о евреях I века. Ни один историк не сомневается, что Иисус был распят. Многие сомневаются, что он спорил с фарисеями. Как же быть?

Ученые все более склонны считать непосредственной причиной казни Иисуса его акцию в Храме. Это убедительно доказывает, например, Сандерс. Даже Кроссан со своим крайним историческим скептицизмом относительно подобных исторических связей вполне допускает такую возможность[1310]. Заметим, что здесь уходит, — весьма правдоподобно в историческом плане, — старое противопоставление религии и политики. Теперь у нас есть Иисус–политик (но не бунтовщик против римлян!), задевающий евреев, в частности, первосвященников, способных превратить одно политическое обвинение (угроза Храму) в другое (угроза Риму). Однако это как будто сбрасывает со счетов «религиозные» споры, происходившие, согласно синоптикам, на более раннем этапе деятельности Иисуса. Поэтому тот же Сандерс настаивает: Иисус не спорил с фарисеями о «религиозных» вопросах вроде субботы и пищи. И снова возникает вопрос: как нам здесь быть?

До сих пор мы видели, что Иисусова Весть о Царстве, выражаемая деятельностью и рассказом, делала два позитивных и одно негативное утверждение. Позитивные утверждения: для Израиля настала пора возвращения из плена, и (о чем речь впереди) ГОСПОДЬ возвращается на Сион. Негативное утверждение: ГОСПОДЬ скоро накажет не только язычников, но и неверных израильтян. Повторимся, подобные негативные заявления делали Маккавеи, фарисеи и ессеи. Естественно, верность Иисус понимал иначе, чем другие, но ведь и каждая из упомянутых групп понимала ее по-своему. Таким образом, его утверждение по форме было характерно для движений обновления во времена Второго Храма, но по содержанию оно глубоко от них отличалось, — как и сами они отличались между собой. Ведь все более становилось ясно: Иисус не только говорит, что исполнение чаяний и приближающаяся катастрофа так или иначе соотнесены с его деятельностью или приходят через нее, — для движений обновления это было типично. Иисус утверждал: в его деятельности исполнение чаяний и катастрофа претерпевают радикальное переосмысление.

Будь это переосмысление лишь частным мнением или частным поведением, на Иисуса могли бы не обратить внимания. Однако когда оно рождало столкновение символов, он становился опасен. На мой взгляд, есть все основания считать, что именно это и происходило в различные моменты его публичной деятельности.