Пора разобраться в сути споров по поводу синоптических рассказов о спорах Иисуса с противниками, особенно фарисеями. Уместно кратко резюмировать полемику:

1) Согласно традиционным истолкованиям Евангелий, Иисус учил религии любви и милости, внутреннему благочестию в противовес внешнему соблюдению предписаний;

2) Согласно тем же традиционным истолкованиям, Иисус выступал против фарисеев (или они против него): фарисеи стояли за внешнее благочестие и считали Иисуса угрозой Закону;

3) Эти традиционные истолкования были подвергнуты критике в современной библеистике, особенно в работах Эда Сандерса, как исторически неправдоподобные: Иисус не «высказывался против Закона», и его слова не вызвали бы особого раздражения у фарисеев;

4) Я предлагаю иной подход к рассказам о спорах. Этот подход избегает слабостей старого подхода, который я совершенно не разделяю. И символом, и словом Иисус возвещал Царство Бога Израилева; он критиковал символы, предполагавшие оппозицию Израиля его Вести о Царстве (еще раз повторюсь: Иисус делал здесь во многом то, что делали друг другу ессеи и фарисеи). В результате некоторые современники сочли его виновным в грехе, описанном во Второзаконии 13, — «сбивании Израиля с пути»;

5) Скорее всего, рассказы о спорах содержат историческое ядро. Однако их смысл иной, чем традиционно полагалось. Речь идет не о религии или морали, а об эсхатологии и политике. Эсхатология: осуществляется надежда Израилева, причем осуществляется по инициативе Иисуса и его способом. Политика: проповедуемое Иисусом Царство не утверждает, а подрывает революционную антиязыческую ревность. Эта ревность, занимавшая столь важное место в учениях и надеждах фарисеев шамаитского толка, была постоянной мишенью для критики Иисуса. Он считал, что она скоро приведет Израиль к катастрофе.

Имеет смысл сделать еще одно вводное замечание. Как я уже говорил в NTPG, обычная предпосылка форманализа относительно синоптических рассказов о спорах ставит проблему с ног на голову[1311]. Кратко повторю выводы.

По общепринятому мнению, рассказы о спорах развились из отдельных и изолированных высказываний, вполне возможно, выдуманных ранними христианами в ответ на те или иные потребности. Они якобы постепенно превратились в развернутые повествования, причем обросли подробностями, взятыми из библейских и других контекстов. Я же считаю, что дело обстояло как раз наоборот. В жизни Иисуса происходил яркий эпизод. По его следам очевидцы составляли рассказ таким образом, чтобы он перекликался с какими–то известными им еврейскими рассказами о спорах. Изолированные высказывания же появлялись в традиции на более позднем этапе, когда в ходе передачи рассказа аллюзии не узнавались или их значение не понималось. Далее. Нетрудно заметить, что синоптические рассказы о спорах обладают похожей формой. Достаточно сравнить пространное и комплексное повествование в Ин б с рассказами в Мк 2:1–3:6, чтобы увидеть, насколько четко структурированы последние. Конечно, их форма отражает богословски и политически мотивированные пересказы в первых общинах (включая общины, существовавшие еще при жизни Иисуса). Однако в рамках нарративной грамматики или гипотетической истории передачи этих высказываний она не дает нам оснований видеть в рассказах о спорах поздние инвенции.

Любопытно, сколь многие темы оживленных дебатов в ранней Церкви не отражены в Евангелиях[1312]. Евангелия ничего не говорят об обрезании, идоложертвенном, глоссолалии, инцесте. Они молчат о большинстве вопросов, обсуждаемых в 1 Кор, — весьма показательно, ибо 1 Кор затрагивает целый ряд актуальных для ранних христиан проблем. Лишь один раз тема обсуждения в данном послании (развод) встречается и в евангельских повествованиях. И именно здесь Павел прямо ссылается на слова Иисуса[1313].

Более недавние попытки оспорить историчность этих споров были осуществлены, часто по откровенно современным мотивам, представителями кругов, отрицающих сам факт полемики между Иисусом и его еврейскими современниками. Как мы уже видели, в «богословии после Холокоста» это входит в попытку сделать из Иисуса благочестивого еврея, которого бы ужаснула сама мысль, что на нем будет основано «христианство»[1314]. Отсюда возникает необходимость аргументировать тезис не только относительно Иисуса, но и относительно ранней Церкви: Иисус не выступал против своих еврейских современников, — против своих еврейских современников выступала ранняя Церковь. Данная точка зрения существует в четырех вариациях. Из них самая важная и при том весьма многоплановая — четвертая. Рассмотрим их поочередно.

Первая вариация. Это — наиболее распространенный взгляд на рассказы о столкновениях Иисуса с фарисеями или о критике Иисусом фарисеев. Его отстаивал Уильям Дэвид Дэвис. По мнению Дэвиса, данные рассказы не отражают ни ситуацию при жизни Иисуса, ни даже положение Церкви до 70 года. Они отражают время после разрушения Храма, когда раввины консолидировали свое положение на соборе в Ямнии и изгнали из синагоги христиан (возможно, путем «биркат ха-миним»). Со стороны христиан последовала гневная реакция. Они выдумали высказывания Иисуса, где тот обличает фарисеев (а значит, и их преемников–раввинов)[1315], и фактически спроецировали в прошлое современные им споры. Такое представление настолько укоренилось в новозаветной библеистике, что многие студенты невинно полагают, будто «собор в Ямнии в 85 году» — столь же твердый факт, сколь и «гибель Иерусалима в 70 году», причем спор/конфликт между иудаизмом и христианством несомненно начался некоторое время спустя.

Реальная ситуация, мягко говоря, гораздо сложнее. Я уже показывал в NTPG_y что распространенные представления о Ямнии — почти целиком миф. Свидетельств «благословения», неожиданно исключившего христиан из синагоги, почти не существует[1316]. Согласно ряду современных исследований, «расхождение путей» — событие куда более сложное, чем полагали или допускали ученые в 1960–1990 годах[1317]. На самом деле лучшее свидетельство о серьезной и открытой вражде между иудаистами (особенно фарисеями) и первохристианством (которое, напомним, было иудеохристианством) мы находим в самых ранних источниках — посланиях Павла. Он, по его собственному признанию, жестоко и ревностно гнал первую Церковь[1318]. Если нам нужны несомненные свидетельства острого спора между христианами и фарисеями, мы легче найдем их для 35 (45, 55) года, чем для 85 года.

Преследовать христиан начали не язычники. Если не считать единичных и местных проблем, упомянутых в Деяниях, очень тяжелого, но краткого периода при Нероне, а также возможного (не несомненного, вопреки частым утверждениям ученых) гонения при Домициане, до II века мы не слышим о серьезном или организованном преследовании христиан язычниками[1319]. В основном гонители — иудаисты. И период, для которого гонения Церкви со стороны иудаистов засвидетельствованы лучше всего, — не после 70 года, а уже в первое поколение христиан. Едва ли кто–то вообще поддержал бы «миф о Ямнии», если бы не естественное и похвальное желание выбить почву из–под ошибочного и поверхностного представления об иудаизме вообще и фарисействе в частности как о жалкой и второсортной религии, резко контрастирующей с религией, которую будто бы проповедовал Иисус. Это представление уже наделало немало бед, и нельзя допустить, чтобы оно наделало еще больше бед, породив (с благими намерениями!) противоположные заблуждения.

Вторая вариация. Ее сторонник — Геза Вермеш[1320]. Вермеш видит в Иисусе галилейского хасида, не без своих индивидуальных черт, но не конфликтующего серьезно с современниками[1321]. Эсхатологические притязания и действия Иисуса он маргинализирует. В отличие от подавляющего большинства серьезных ученых, он считает, что Иисус не особенно много думал и говорил о Храме. И он не предлагает четкого и последовательного объяснения причин казни Иисуса. Таким образом, портрет, нарисованный Вермешем, отвечает на первый из наших вопросов («каким евреем был Иисус?»). Однако без ответов на остальные вопросы, особенно третий («почему Иисуса казнили?»), его теория остается слабой и бездоказательной[1322].

Третья вариация. Ее сторонник — известный иудаистский исследователь Джекоб Ньюзнер. По мнению Ньюзнера, Иисус основывал не больше не меньше как совершенно новую религиозную систему. «Христианство и иудаизм в своих первых декларациях», — а первая христианская декларация, согласно Ньюзнеру, была сделана самим Иисусом, — «представляют разных людей, говорящих разным людям о разных вещах»[1323]. Интересно, что тем самым Ньюзнер отводит Иисусу роль, которую Вермеш и другие отводят Павлу, — первую попытку основать «христианство» в противовес «иудаизму». В отличие от большинства остальных иудаистских ученых XX века, он считает, что Иисус если и не вступал в прямую полемику со своими еврейскими современниками, то, во всяком случае, дистанцировался от них. У этой картины есть (кажущееся?) современное достоинство: она позволяет участникам иудео–христианского диалога держаться друг от друга отстраненно, на почтительном расстоянии. Однако в историческом плане она слаба[1324]. Далее мы увидим: хотя Иисус вполне мог говорить и делать вещи, которые справедливо воспринимались как революционные, он не просто предлагал альтернативу иудаизму — совершенно новую и по стилю, и по содержанию «религию». Мы уже видели: Иисус говорил об исполнении основных еврейских чаяний, — пусть даже иным, чем евреи ожидали, способом. Он предлагал не просто новшество, но исполнение надежды. И, как и в случае с другими такими предложениями в иудаизме, характер этого исполнения рождал полемику.

Четвертая вариация. Самая значительная. Ее сторонник — Эд Сандерс[1325]. В двух своих больших книгах он предложил следующую картину:

1) Фарисеи представляли небольшое движение, сосредоточенное на Иерусалиме[1326].

2) Фарисеи дискутировали друг с другом, порой остро, но без насилия. В своих дискуссиях они исходили из того, что Тору нужно соблюдать, и интересовались тем, как именно ее нужно соблюдать. Возможно, Иисус казался им не слишком умелым в дискуссиях о Законе, но к насилию против него они бы не стали прибегать[1327].

3) Фарисеев волновала их собственная чистота, а не проверка чистоты других людей, на которую они в любом случае права не имели, так как ни в каком строгом смысле не «заправляли всем» в тогдашнем иудаизме. По строгим фарисейским меркам, «нечистые» руки были у большинства людей, но фарисеи не выслеживали их и не устраивали заговоры, чтобы их убить[1328].

4) Многие ключевые учения Иисуса по поводу Торы предполагают не отмену Торы, а более строгий подход к ее заповедям. Если бы Иисус попытался предотвратить убийство, предотвратив ненависть, предотвратить прелюбодеяние, обуздав похоть, или предотвратить жадность, переделав мытарей, никто бы не стал возражать[1329].

5) Если бы Иисус «выступал против Закона», ранняя Церковь не пребывала бы в затруднении по этому вопросу, и Павлу не пришлось бы писать Послание к Галатам[1330].

6) Хотя Иисус не «выступал против Закона», он «оспаривал адекватность Моисеевых заповедей» в ряде моментов[1331]. Поскольку Иисус при этом высказывался от лица Бога Израилева и возвещал Царство, он встретил реальную оппозицию, и, когда его программа в конце концов толкнула его на конфликт с Храмом, он был казнен[1332].

Я вовсе не считаю, что Сандерс полностью ошибается. Его последняя мысль в целом верна: там, где конфликт имел место, причиной его было не столкновение абстрактных религиозных или нравственных ценностей и учений, а эсхатологические убеждения и намерения Иисуса. Однако Сандерс не всегда проводит эту верную идею до конца[1333]. Разберем поочередно первые пять пунктов:

(1) Мы точно не знаем, сколько было фарисеев во времена Иисуса. Обычно называют цифру 6000, со ссылкой на Иосифа Флавия (Иуд. древности 17.42). Однако Флавий в этом месте просто сообщает, что около 6000 фарисеев во время правления Ирода Великого отказались от присяги Цезарю[1334]. За те примерно 40 лет, что отделяют этот инцидент от Иисуса, произошло несколько крупных политических событий, и число фарисеев могло существенно возрасти. В любом случае наверняка в инциденте были замешаны не все фарисеи, и было еще множество людей, просто сочувствовавших их движению[1335]. Рискну провести современную аналогию: по числу активистов–экологов, участвовавших в каком–то одном антиядерном протесте 1956 года, нельзя судить о числе участников и сторонников подобных протестов 1996 года, после событий вроде Чернобыля. Так и мы просто не знаем, насколько широко было распространено фарисейство. Центром этого движения явно был Иерусалим, однако представление о том, что фарисеи больше никуда не ходили, пора отбросить[1336].

(2) Различные фарисейские школы действительно дискутировали друг с другом, причем порой оживленно, но не доходя до смертоубийства (полной уверенности, конечно, быть не может, поскольку наши свидетельства относятся к позднейшему периоду, отстоящему на 200 и более лет от описываемых событий, однако ни из чего не видно, что школы Гиллеля и Шаммая использовали друг против друга насилие). Этот факт принципиально важен, если считать, что Иисус предлагал (или создавал впечатление, что предлагает) лишь свой вариант ответа на вопрос, как точнее исполнять Тору. Между тем в Палестине I века полемизировали не только гиллелиты с шаммаитами, куда более острыми были противоречия между фарисеями и саддукеями, между ними обоими и ессеями, между иудеями и самарянами (не будем забывать, что, по одному из преданий, Иисуса обвиняли в том, что он самарянин[1337]). Если же вместо спокойного спора об этике постулировать, — как делает сам Сандерс, и как предполагает моя собственная аргументация, — что Иисус возвещал скорое наступление кульминации израильской истории, имеющее глобальные последствия для всех уровней еврейской национальной жизни, то немыслимое в обычные времена могло неожиданно стать реальным. Пользуясь терминологией Томаса Куна, можно сказать, что речь шла не о «нормальной науке», а о смене парадигм[1338]. Если синоптические сценарии не полная фальшивка, то Иисус не вел с фарисеями споров в их собственном ключе и не дебатировал о деталях их программы. Два музыканта могут рассуждать о том, в какой тональности лучше исполнять мелодию Шуберта. Если кто–то предлагает переложить мелодию для исполнения группой «хэви металл», он не присоединяется к их дискуссии, а бросает вызов предпосылкам.

(3) Как я уже показывал, в интересующее нас время фарисеев заботила не только «чистота» в нашем понимании[1339]. Скорее всего, если и не все фарисеи, то большинство из них между хасмонейским и иродианским периодами и войной 66–70 годов главную задачу видели в том, символом чего была чистота, — политической борьбе за сохранение еврейской идентичности и осуществлении мечты о национальном освобождении. По крайней мере, до 70 года основную массу фарисеев составляли шаммаиты, и они сильно склонялись в сторону революции. «Терпимые» гиллелиты думали иначе: сам живи и другим не мешай. Образцом их подхода можно считать поведение Гамалиила в Деян 5:33–40. Однако, по крайней мере, до 70 года, они оставались в меньшинстве (еще вспомним, что сведения о периоде 70–135 годов исходят из более поздних источников, отражающих точку зрения именно гиллелитов). «Ревность» Савла Тарсянина — пример шаммаитской «строгости», которая во времена Иисуса задавала тон в фарисействе. В это время чистота (в таких ее различных проявлениях, как законы о пище, мытье рук и т. д.) не была самоцелью, если она вообще когда–либо ею была. Она была символом, особенно важным для людей, чувствовавших опасность, — символом национальной идентичности и национального освобождения[1340].

Проявляли ли фарисеи интерес к действиям тех, кто к их движению не принадлежал? Конечно, проявляли[1341]. Как известно, они иногда критиковали власть имущих, и царей, и священников. В четвертом Евангелии фарисеи приходят из Иерусалима разобраться, что из себя представляют Иоанн Креститель и Иисус[1342]. Эта картина находит подтверждение в Савле Тарсянине. Он вмешивался в чужие дела. Он не желал хранить лишь собственную чистоту, позволив остальным оскверняться столько, сколько им вздумается. С горьким сожалением вспоминая об этих событиях впоследствии, он проговаривается, что гнал молодую Церковь даже за пределами Земли[1343]. Естественно, у него самого не хватило бы полномочий, да и членом официальной «полиции взглядов» он не был. Очевидно, он попросил полномочий у тех, кто ими располагал, — у первосвященников, — и получил их. Как и Флавий в упоминавшейся нами экспедиции, Савл был послан из Иерусалима на север, чтобы разобраться и принять меры по поводу потенциально опасных действий[1344]. Это находит подтверждение у Филона, который описывает самозваную полицейскую деятельность фарисеев. По его словам, Бог никогда не освободит лжесвидетелей от вины, во многом потому, что на каждого такого

есть тысячи взирающих на него, с глазами, полными ревности по законам, строжайших хранителей отеческих установлений, безжалостных к тем, кто как–то их нарушает[1345].

Итак, фарисеи проявляли самый активный интерес к поведению людей, к их движению не принадлежавших. Неофициальный характер их деятельности не означает, что она была менее ревностной и эффективной.

(4) Само собой разумеется, что если бы Иисус устрожал понимание заповедей Торы, то его ученики Тору бы не нарушали, а стало быть, и упреков в антиномизме на себя не навлекли. Однако сам же Сандерс признает, что вопрос здесь сложнее, чем поддерживал ли Иисус Закон. Речь шла об имплицитном (а подчас и эксплицитном) притязании Иисуса: в его деятельности и через его деятельность Бог Израилев творит новое, причем то новое, на которое надеялся Израиль. А это все меняет. Тора регулирует определенные аспекты человеческого поведения, но сердце не затрагивает. Речь идет не о критике Торы: в своей собственной сфере Тора работает. Но когда исполняются обетования Писания, меняется сердце, и, соответственно, главенствующее место Торы релятивируется. Речь идет об эсхатологии, в смысле уже описанном, а не о сравнении двух стилей или моделей религии[1346].

(5) Если бы Иисус «выступал против Закона», да еще систематически, приходилось бы только удивляться неспособности многих ранних христиан усвоить эту его идею. Однако дело обстоит сложнее[1347]. Ни Иисус, ни Павел, ни один из ранних христиан не мыслит о «Торе» в абстрактных черно–белых категориях «да — нет». Все попытки приписать им подобный подход заведомо провальны. Они исходят из того, что перед нами просто дискуссии о религии и этике, где «иудаизм» предлагает одну модель, а Иисус и Павел — другую. Между тем все совсем иначе. Речь идет о надежде Израиля: Иисус говорит, что она исполняется; Павел верит, что она уже исполнилась (в кресте и Воскресении); ранняя Церковь пытается разобраться, как существовать в качестве нового богоизбранного народа. Таким образом, вопрос не в том, что вы думаете о Торе вообще. Вопрос стоит иначе: что Бог Израилев делает с Израилем и миром, для Израиля и мира? И какую роль играет в этом Тора? Парадоксальным образом, на научную дискуссию здесь отрицательно повлияла именно та самая протестантская догматическая схема, которую Сандерс превосходно опровергает: известный «вопрос о Законе» (хороша или плоха Тора?) в данной форме ставится не в Новом Завете, а в гораздо более поздних спорах лютеран и кальвинистов.

У Павла этот вопрос принимает очень конкретную и практическую форму: необходимо ли язычникам делать обрезание, для того чтобы в полной мере стать членами богоизбранного народа? В своей знаменитой книге «Павел и палестинский иудаизм» Сандерс понял (по крайней мере, отчасти): Павел критиковал основополагающую еврейскую веру в неотъемлемое избрание Израиля как семьи, народа, «ам», «этноса»[1348]. Так называемая «критика Закона» Павлом — это критика представления о том, что богоизбранным народом может быть исключительно одна нация. Постольку, поскольку Тора входила в систему, с помощью которой Израиль поддерживал собственное превосходство, Павел возвещал, что святая, справедливая и благая Тора стала демонической. Отныне истинный Бог призывал людей из всех рас и национальностей войти на равных в Его единую семью. И в этом процессе Тора помочь не могла[1349].

Ни один из этих вопросов, столь важных для Павла, не был актуальным для Иисуса. Евангелисты располагали массой возможностей придумать, как Иисус встречался с язычниками и обсуждал условия, на которых те могут войти в богоизбранный народ. Однако мы не находим сообщений о подобных встречах и разговорах[1350]. Те же Иисусовы высказывания, которые мы находим–таки в Евангелиях, — например, ответ сирофиникиянке сразу после рассказа о полемике в Мк 7, — мягко говоря, неоднозначны в плане будущих Павловых споров. Хотя «псы под столом» и получают, в конце концов, свою долю, это все же не свойственное Павлу описание язычников. В Евангелиях содержится совсем другой вопрос: что означает верность Богу Израилеву для палестинского еврея, которому говорят, что наступает долгожданное Царство Божье? Ревностные современники Иисуса сказали бы: Тора — безошибочный показатель верности Богу Израилеву и Его Завету. Иисус говорил: важно, чтобы человек следовал за мной.

С одной стороны, поняв это, тот же Павел мог прийти к радикальному выводу: любой язычник, последовавший за Иисусом, считается членом богоизбранного народа независимо от соблюдения Торы. Однако ключевой вопрос о Торе в Павловых церквах — это вопрос о приеме язычников, а значит, об обрезании; об этом же Иисус не сказал ни слова. Когда в Гал 2 заходит речь о пище, то проблема не в том, что можно есть, а что нельзя (в Рим 14 Павел оставляет ее открытой). Она в том, с кем можно есть. Когда в Гал 4:10 заходит речь о соблюдении субботы, то проблема не в том, насколько субботы хороши или плохи (опять же в Рим 14 Павел оставляет ее открытой). Она в том, является ли соблюдение субботы для языкохристиан вопросом их статуса. И Павел спрашивает: теперь, когда язычники входят в обновленный эсхатологический народ Божий, должны ли они стать прозелитами, взять на себя все бремя Торы? Поэтому мы не вправе рассуждать по принципу «если бы Иисус выступал против Торы, Павлу не пришлось бы писать Послание к Галатам». Павел не говорил, что Тора «плоха», а Иисус не учил, что она «хороша». Такого рода анахронистические упрощения не позволяют понять нюансов богословия Павла и провозвестия Иисуса. Можно сказать: Павел продумал значение Иисусовой Вести о Царстве, значение его смерти и воскресения в ситуации, в которой Иисус никогда не стоял и которую никогда не обсуждал. Нет сомнений, что Павел предполагал богословскую преемственность между своей позицией и позицией Иисуса[1351]. Однако радикальная перемена ситуации означает, что в споре с противниками он не мог сослаться на высказывание Иисуса: это не было его обычным стилем, да и подходящего высказывания в распоряжении не было.

Здесь парадокс теории Сандерса и последовавших за ним исследователей вроде Фредриксен. Он хочет ниспровергнуть анахронистическое представление о том, что Иисус учил религии/теологии «более высокой», чем иудаизм. Он справедливо отвергает мысль, что в фарисействе Иисусу не нравился «мелочный формализм». Взамен Сандерс предлагает вполне приемлемую вещь: Иисус возвещал «эсхатологию Восстановления». Однако затем он рассматривает вопрос об Иисусе и Законе в рамках неэсхатологической категории «религиозных моделей». Неудивительно, что этим путем вопрос не решается.

Когда я говорю, что евангельские рассказы о столкновениях Иисуса с фарисеями в целом историчны, я предлагаю образ Иисуса ни на одну йоту и ни на одну черту не менее «еврейский», чем описанные и отвергнутые выше. Нельзя сказать, что у Дэвиса, Вермеша, Ньюзнера и Сандерса Иисус — «еврей», а у меня — нет. На мой взгляд, еврейство Иисуса было не менее глубоким, чем еврейство Илии, Иеремии и Иоанна Крестителя, с которыми, во всяком случае, согласно Матфею, его сравнивали. Он был еврейским пророком, а пророкам всегда грозило обвинение в неверности. Как мы еще покажем в данной главе, это обвинение могло принять очень конкретную и опасную форму.

(6) Я полностью разделяю мнение Сандерса, что Иисус в ряде моментов «оспаривал адекватность Моисеевых заповедей» на том основании, что наступает новый период Божьих отношений с человеком. Это — ключ ко всей картине. Именно эсхатологическая программа Иисуса подтолкнула его к конфликту со многими современниками, а в конце концов, и к действиям, приведшим к его смерти. На мой взгляд, здесь мы находим отправную точку для разработки дальнейших деталей. К данной задаче мы теперь и обратимся.