Мы сделали набросок мессианских притязаний Иисуса, которые содержатся в символике его акции в Храме, а также намеках из серии загадок. Что получится, если сопрячь это с пророческими предупреждениями против Иерусалима и Храма (см. выше главу 8) и пророческой акцией против Храма (глава 9)? Ответом во многом служит Мк 13пар[1808]. Вернемся же к Мк 13 и посмотрим, как здесь опять акция в Храме объясняется через мессианство Иисуса. Связь этих линий настолько тесна, что гибель Храма, — предсказанная в символическом действии и пророческом оракуле, — неразрывно сопряжена с оправданием Иисуса как пророка и Мессии. В эсхатологической сцене суда Иисус противопоставил себя Храму. Исполнение этого пророчества покажет: он действительно был Мессией, который имел власть над Храмом. Поэтому Мк 13:2пар. делает явным смысл Мк 11:15–17: «Все это будет разрушено, так что не останется здесь камня на камне».

У Иисуса просят объяснений. Иисус предсказывает появление лжемессий (13:3–6) и преследования его учеников («за имя мое», — 13:13). Он вводит дополнительную аллюзию на Маккавеев: «Когда же увидите мерзость запустения, реченную пророком Даниилом, стоящую, где не должно,., тогда находящиеся в Иудее да бегут в горы» (13:14). Это проясняется вышеописанным контекстом Первой книги Маккавейской: произойдет событие, которое в некотором смысле предвосхищал маккавейский кризис, когда «мерзость» сирийская вызвала бегство Маттафии с сыновьями «в горы». Произойдет как необходимая прелюдия окончательной победы (со всем эсхатологическим подтекстом!) и установления царского дома[1809].

Как известно, за этим стоят три отрывка из Книги Даниила. Приведем их в обратном порядке:

Со времени прекращения ежедневной жертвы и поставления мерзости запустения пройдет тысяча двести девяносто дней[1810].

Ибо в одно время с ним придут корабли Киттимские… и он озлобится на святой завет. Войска, посланные им, займут и осквернят Храм и крепость. Они прекратят ежедневную жертву и поставят мерзость запустения. Поступающих нечестиво против завета он привлечет к себе лестью; но люди, чтущие своего Бога, усилятся и будут действовать[1811].

И по истечении шестидесяти двух седьмин срезан будет помазанник, и ничего у него не будет; а войска вождя, который придет, разрушат город и святилище. И конец его будет как от наводнения, и до конца будет война. Суждены опустошения. Он утвердит сильный завет со многими на одну седьмину, и на протяжении половины седьмины он прекратит жертву и приношение; и на их месте будет мерзость запустения, — пока предопределенный конец не постигнет опустошителя[1812].

Эти отрывки, взятые вместе, явно стоят за предупреждениями в Мк 13. С учетом нашей предыдущей аргументации, есть все причины считать, что подобным образом их использовал сам Иисус. Они говорят о разрушении и опустошении Храма язычниками и подчеркивают прекращение ежедневных жертв[1813]. Иисус, временно приостановив процесс жертвоприношений (см. главу 9), дал символическое указание на предстоящую гибель Храма… Отметим: тексты Даниила имеют выраженно мессианский смысл: «поставление мерзости» связано с деятельностью «помазанника»[1814]. Соседние предупреждения о страданиях и гонениях хорошо вписываются в марковский контекст, где, напомним, Иисус предсказывает появление «лжемессий» (Мк 13:18–20, 21–23).

В этом–то контексте мы и находим знаменитый и широко дискутируемый отрывок, касающийся «Сына Человеческого»:

Но в те дни, после скорби той,

«солнце померкнет,

и луна не даст света своего,

и звезды спадут с неба,

и силы небесные поколеблются».

Тогда увидят Сына Человеческого,

грядущего на облаках с силою многою и славою[1815].

Какая нить Ариадны поможет нам выйти из лабиринта толкований этого отрывка? Без нее не обойтись! Литературы по вопросу о «Сыне Человеческом» столь много, что вполне можно понять Сандерса, который признается, что не знает решения проблемы. Можно понять Борга и Кроссана, которые вообще исключают этот вопрос из исследований жизни Иисуса. Можно понять одного моего оксфордского коллегу (лучше не буду называть его имя), который проворчал на одном из семинаров: «Сын Человеческий, сын человеческий… Так и до безумия недалеко»[1816]. Я предлагаю три принципа, которые могут нас вывести от Минотавра к свету:

Первый принцип. Необходимо уяснить особенности апокалиптического языка вообще и особенности Даниила, в частности. Об этом я подробно говорил в NTPG (глава 10), а также чуть выше в главе 8. Мой тезис: «апокалиптика» использует образы «космические» и образы «иного мира» для описания посюсторонних реалий, для «богословского» и «духовного» осмысления этих посюсторонних реалий (точнее говоря, того, что мы называем «посюсторонними» реалиями и «богословским» смыслом. Эта оговорка — намек на наивность попытки втиснуть ураган еврейского богословия I века в бутылку современных западных категорий с их ложными антитезами). Согласно Ис 13:10 и 34:4 (цит. в Мк 13:24сл.), солнце померкнет и звезды упадут с небес. Эти отрывки, в своем контексте, указывают не на конец света, а на поразительные события «космической» важности в нашем мире (например, на падение великих империй)[1817]. Яркие и странные для нас образы многих «апокалиптических» текстов выдают не параноидальное или дуалистическое мировоззрение (как полагают некоторые анахронистически мыслящие ученые), а творческую переработку израильского наследия — Писаний, особенно Пророков. Не будем забывать, что евреи I века, читая отрывки вроде Дан 7, считали себя под гнетом римлян, а не мифических монстров. Контекст такой «апокалиптики» четко соответствует контексту пророческого служения Иисуса. Ее язык оказывается превосходным средством для той грозной Вести, которую возвещал Иисус.

Эти системы образов ярче тех, что используем мы. Вот мы и обманулись, приписав евреям I века верования, которые, в реальности, шли вразрез и с содержанием их текстов, и с их поведением — социальным, политическим, личностным, культурным и религиозным. В центре еврейских чаяний стояли нация, территория и Храм. Конечно, среди евреев было много разногласий. Одни хотели, чтобы существующий Храм сохранился, но очистился. Другие желали, чтобы вместо него был построен новый, по моделям Иезекииля или Храмового свитка. Но у нас нет свидетельств тому, что какие–то евреи ждали конца света (а значит, и конца Земли и Храма!)…

Таким образом, первое, что от нас требуется, — верное понимание апокалиптики.

Второй принцип. Необходимо постараться уйти от анахронизма и понять, как интерпретировали фигуру «сына человеческого» из Дан 7 различные еврейские течения I века, и уже в свете этого оценивать «апокалиптические» речи Иисуса. Это можно сделать в три этапа:

1. Согласно целому ряду данных, Даниилов «подобный сыну человеческому» понимался в аналогичном (хотя и не обязательно «мессианском») ключе, по крайней мере, некоторыми еврейскими современниками Иисуса[1818]. Нас здесь интересует не первоначальный смысл отрывка и не тонкости употребления этой арамейской фразы во II веке до н. э. или I веке н. э. В центре нашего внимания — общая последовательность повествования (особенно в главе 7) и возможность аллюзий на него во времена Иисуса[1819]. Мы видим: Дан 2, 7 и 9, вместе взятые, — мессианское пророчество, которое «побуждало евреев к восстанию больше, чем что–либо еще»[1820].

• 4 Езд 11–12 берет Дан 7 и использует его как эксплицитно мессианский оракул, согласно которому, Лев Иуды восторжествует над Орлом Рима.

• 2 Вар 35–40 делает то же самое с виноградной лозой Израиля, противопоставляемой кедру Рима.

• «Притчи Еноха» (1 Ен 37–71) раньше считались текстом постхристианским, а потому не имеющим принципиального значения, однако теперь все большее число исследователей видят в нем произведение нехристианское. Притчи Еноха отражают иную, но родственную, разработку рассказа и образов Дан 7[1821].

• Иезекииль Трагик в 68–89–й строках своей драмы дает нам дополнительный пример того же феномена.

Эти тексты, по всей вероятности, друг от друга не зависят. Они содержат хорошее и разнообразное свидетельство одного из распространенных тогда выражений надежды. Фон — национальная надежда Израиля: ГОСПОДЬ оправдает его против язычников, спасет его как человека среди чудовищ — или как одинокого, но верного еврея из львиного рва. Однако в центре картины мы видим помазанного царя[1822].

2. Если исходить не из буквалистских толкований, а из вышеуказанной картины, то ход мысли в Мк 13 и понятен, и органично сочетается с изученным нами мессианским свидетельством. Иисус в Мк 13 уже намекал на Дан 9. Поэтому, находя вскоре цитату из Дан 7, мы можем сделать вывод: имеется в виду вся эта комплексная мессианская картина. Перед нами не просто намек на какие–то туманные «мессианские» идеи. Все очень конкретно: Мессия понесет на себе языческую ярость, но будет оправдан. Если связать это с Дан 9:24–27, полная картина включает: подлинный конец плена, окончательное искупление за грех, помазание священного места[1823], приход помазанного князя, «срезание» помазанника, прекращение жертвоприношений и поставление «мерзости запустения». Видимо, такая комбинация Дан 7 и 9 входила в основную тему Иисусовых речей о Храме, намекающих, что гибель Храма и оправдание Иисуса как Мессии — вещи тесно взаимосвязанные.

Итак, что же происходит? Иисуса спросили о разрушении Храма. Его ответ раскрыл перед учениками сценарий: начнется великая скорбь, появятся лжемессии, а самих учеников поведут судить. Им надлежит знать: Иерусалиму предстоит гибель, и они должны не защищать его, а бежать, покуда возможно. Затем свершится великое потрясение. Это будет одновременно:

• окончательное осуждение города, который стал олицетворять — ужасный парадокс! — восстание против ГОСПОДА;

• великое избавление, обещанное пророками;

• оправдание пророка, предрекшего гибель и претендовавшего на то, что он воплощает в себе все, чем ранее были Иерусалим и Храм.

Для описания такого события годится лишь один язык — насыщенная метафора и миф апокалиптики. Только он может отдать должное сложнейшему переплетению тем[1824]. Звери пойдут войной на Сына Человеческого, на истинный Израиль ГОСПОДЕНЬ. Великий Вавилон сделает худшее, на что способен. А затем настанет миг, когда тирана низвергнут и истинный Израиль будет искуплен и публично оправдан как богоизбранный народ. Иными словами, обнаружится, что Иисус и его люди были правы. Их утверждение сбудется. Город, который им воспротивился, пожнет неизбежные плоды избранного им пути. Того самого пути, против которого его грозно предупреждали, — конфронтации с Римом, восстания против Бога милосердия. В оправдании Сына Человеческого будет оправдан и народ Иисусов: его ангелы, его посланники, соберут «избранных его» со всего мира, — как и надлежит народу Единого Бога–Творца. И это четко вписывается в контекст пророчества Дан 7: когда «Сын Человеческий» будет оправдан, все народы, племена и языки станут ему служить.

3. Как мы уже показали в главе 8, ни у Иисуса, ни у Марка ничто не говорит о предстоящем конце света или сошествии на землю на облаках некой трансцендентной фигуры. Иисус отождествил себя с истинным народом Израилевым, а Храм — с той основной массой Израиля, которая его отвергла и которой он, подобно некогда Иеремии, предвещал гибель. Мк 13:24–27 не говорит об ином событии, чем то, что предсказывалось в начале главы (стихи 2, 4). «Солнце померкнет, и луна не даст света своего», — такие слова мог бы сказать любой еврейский пророк о событиях «эпохального» значения. «Тогда увидят "Сына Человеческого, грядущего на облаках" с силою многою и славою. И тогда он пошлет ангелов Своих и соберет избранных Своих от четырех ветров»: после Даниила любой еврейский пророк мог бы указывать подобным образом на оправдание ГОСПОДОМ Своего истинного народа (особенно истинного Мессии) и гибель его врагов… На мой взгляд, Иисус мог высказываться и высказывался именно с этим намерением.

Поэтому неосмотрительно исключать возможность ссылок Иисуса на Дан 7 только на том основании, что они представили бы его в роли «трансцендентной» фигуры. Странная ситуация! Толкователи подходили к Дан 7 так, словно подобным образом его понимали уже читатели I века. Затем благочестивые экзегеты, стараясь отыскать признаки сверхъестественной славы Богочеловека, буквально навязывали Иисусу этот смысл. Менее благочестивые экзегеты, напротив, были убеждены, что Иисус в таком ключе говорить о себе не мог, и достоверность отрицали… А виной всему — анахронистическое прочтение Дан 7.

Третий принцип. Этот принцип включает выводы, сделанные нами ранее в части II этой книги. Если Иисус действительно рассказывал такие истории, бросал такой вызов традиционным символам и давал такие ключевые ответы, то, скорее всего, наедине с близкими учениками он говорил о разрушении Храма более прямо. Он объяснял им, что рассматривает Иродов Храм и режим Каиафы и его семьи как часть проблемы, часть плена народа ГОСПОДНЯ, а не часть решения. И грозно пророчествуя своим символическим актом о гибели Храма, он наверняка считал себя человеком, облеченным властью над Храмом, то есть Мессией… Напомним еще раз, что во всех этих рассуждениях мы учимся избавляться от анахронизмов в осмыслении апокалиптики и таинственного выражения «Сын Человеческий».

Переплетаясь, — скорее в косичку, чем в нить Ариадны! — указанные принципы уводят нас от нескончаемых дебатов о будущих «апокалиптических» фигурах вроде «небесного сына человеческого», «грядущего»/возвращающегося на землю на самом настоящем облаке. Эту ужасную концепцию обожают (по разным причинам) и фундаменталисты, и «критические» библеисты. Мы же можем спокойно оставить ее в глуши мифологического лабиринта, где она будет заманивать неосторожных путников на бесконечные сноски и все новые и новые круги бездоказательной Traditionsgeschichte. В реальности «сын человеческий» ни к чему подобному касательства не имел. Евреи I века видели в Данииле революционный текст о Царстве Божьем, где представитель/представители подлинного Израиля оказывается/оказываются оправданными после суда и страдания от рук язычников. В своей пророческой Вести о Царстве Иисус объединил себя с «народом святых Всевышнего», то есть с «подобным сыну человеческому». Иными словами, он считал, что именно в нем и через него осуществляются призвание и судьба Израиля. Через него произойдет (и уже происходит!) подлинное «возвращение из плена». Он — Мессия.

Нет никакой необходимости сводить все высказывания о «сыне человеческом» в одну категорию, выделенную и популяризованную рядом ученых (особенно 1езой Вермешем), а именно к «перифрастическому» словоупотреблению, где «сын человеческий» означает просто «я» или «некто в моей ситуации»[1825]. Разумеется, это парафрастическое словоупотребление могло быть хорошо известно[1826]. Иисус мог иногда к нему прибегать, и такие случаи могли найти отражения в Евангелиях[1827]. Однако мы уже выявили для Мк 13 более широкий, чем обычно думают, контекст. С учетом этого контекста, можно предположить: Иисус мог использовать и использовал Дан 7 для указания на собственное грядущее мессианское оправдание (абсолютно естественное для I века использование отрывка!). Поэтому даже если Иисус иногда и говорил «сын человеческий» в значении «я», это само по себе не исключает возможность аллюзий на Дан 7 (вкупе с Дан 2 и 9 и в контексте тогдашних интерпретаций этих текстов). Сам же Вермеш признает, что уже первые христиане могли увязать арамейский парафраз с Данииловой темой страдания и оправдания Израиля. Что мешало это сделать и Иисусу[1828]?

И, наконец, нет необходимости отрицать аутентичность высказываний о «сыне человеческом» на том основании, что они предполагали бы намеки на богословие Боговоплощения и Троицы (аргумент, популярный со времен Вреде). Как показывает наше исследование, выражение «сын человеческий» (со всеми аллюзиями на Даниила) относилось прежде всего к помазанному царю, через которого ГОСПОДЬ победит язычников. Нетрудно вообразить, что его могли применить, скажем, к Бар–Кохбе.

Мы возвращаемся к тому, с чего начали[1829]. Нельзя путать литературный план с социологическим и метафизическим.

• На литературном уровне «подобный сыну человеческому» из Дан 7 — «народ святых Всевышнего». Выражение «подобный сыну человеческому» относится к «народу святых Всевышнего» и, с помощью апокалиптических образов, наделяет его представителей статусом людей, которые будут возвышены над «зверями».

• Страдающие еврейские современники Иисуса отождествили «сына человеческого» со страдающим Мессией. Страдающий Мессия представляет истинный Израиль в социологическом плане: он становится на место Израиля и ведет его великое сражение.

• Язык апокалиптики намекает на метафизический уровень: происходящее на земле имеет аналог в происходящем на небесах. В некотором смысле это можно сказать о сцене небесного суда в Дан 7. «Небесная» реальность: оправдание «Ветхим Днями» «сына человеческого» перед «зверьми». Это соответствует земной реальности: Израиль страдает от рук язычников, но Бог Израилев его оправдает. Было бы рискованно полагать, что для евреев I века это автоматически означало, что Израиль (или его человеческий вождь) — «небесная» или «трансцендентная» сущность!

Я не хочу сказать, что эти три плана вообще нигде не пересекаются. Я лишь возражаю тем, кто отрицает аутентичность Иисусовых аллюзий на Дан 7 в высказываниях о «сыне человеческом» на том основании, что этим он объявил бы себя «трансцендентным существом». Евреи I века могли услышать во фразе «сын человеческий» указание на Мессию. Я считаю, что Иисус ею и воспользовался в этих целях. Если тут есть некий дополнительный и еще не выясненный смысл, у нас нет оснований полагать, что евреи его ожидали.

И последнее замечание по поводу возможности приписать самому Иисусу подобные мысли. Упоминания о «сыне человеческом» в дохристианской еврейской литературе очень редки, и совсем нет прецедента для использования этого образа в антихрамовом ключе. То есть перед нами столь глубокое новшество, что для его объяснения необходимо постулировать достаточно серьезный контекст. Ранняя Церковь обособила себя от нехристианского иудаизма разнообразными путями, но такую интерпретацию Даниила она вряд ли придумала. Поэтому имеется только один адекватный контекст: служение самого Иисуса.

Почему бы и нет[1830]? Неужели Иисус только повторял других? Снова и снова мы должны допускать, что мышление Иисуса, его понимание Писания и использование им образов Писания были оригинальными и творческими (казалось бы, это настолько очевидно, что даже глупо приводить аргументы. Однако нас к этому вынуждают!). В данном случае мы обнаруживаем именно то, что и ожидает обнаружить историк:

• контекст, в котором органичен определенный смысл;

• служение, в котором израильский Рассказ регулярно переосмысливается и перегруппировывается вокруг нового центра;

• ум, способный переосмыслить библейские образы так, что его подход, при всей своей новизне, имел бы смысл в культурном контексте.

На мой взгляд, именно это мы видим в Мк 13:26. Аллюзии Иисуса на Дан 7 в речи о Храме — большая мессианская загадка (загадка, стоящая за миниатюрами в Мк 12). Она вновь подчеркивает акцию в Храме и ее значение. Она новым и ярким образом притягивает к Иисусу призвание воплотить в себе великое «возвращение из плена», которое было одной из основных тем его Вести о Царстве.