Когда же началась победа Иисуса над силами зла? Все три синоптических Евангелия отвечают: во время сражения перед началом Иисусовой проповеди[1642]. Тот факт, что версии Матфея и Луки сильно стилизованы и отшлифованы в литературном плане, не долксен закрывать нам глаза на два обстоятельства:

1) Для рассказа об искушении есть два источника: Марк и так называемое Q;

2) Если мы хотим объяснить слова Иисуса во время спора о Вельзевуле, нам придется предположить, что Иисус пережил в начале своего служения некий опыт, во время которого, как он предполагал, он одержал решающую победу над «подлинным врагом». Если Иисус говорил, что его экзорцизмы были дальнейшей реализацией предыдущей победы над бесовским владыкой, имеет смысл спросить: какую форму имело данное сражение? Когда оно произошло? И есть вполне реальная возможность того, что речь идет о борьбе, которую Иисус прошел сразу после крещения.

Как известно, сделать этот эпизод частью исторического исследования очень не просто. Яркие образы, искусно сплетенный рассказ. А тут еще картины художников: Иисус и странная маленькая фигурка с подозрительной внешностью. Неудивительно, что в XX веке многие считают все это несерьезным.[1643] Однако не будем забывать: во многих религиозных традициях (и очень часто — в христианстве) люди, ощущавшие призвание вести священную битву, говорили, что сражаются с некими невидимыми силами. Как XX веку заблагорассудится подвергать их рассказы анализу и психоанализу, отыскивать всевозможные объяснения (включая редукционистские), — в данном случае не принципиально. Допустим, что постпросвещенческое мировоззрение право, и все это — проявление религиозного невроза. Или что подобные, далеко не редкие, люди переживают какую–то внутреннюю борьбу. Мы не вправе делать одно, ни в XX веке, ни в каком–либо другом, — отрицать, что такой опыт характерен для людей того типа, к которому, видимо, принадлежал Иисус[1644]. Поэтому появление в наших источниках рассказа об этой битве, сколь угодно стилизованного и схематичного, нас не должно удивлять. Было бы странно, если бы его не было.

Конечно, эта битва — сокровенная жизнь Иисуса. Чтобы о ней узнали другие, Иисус должен был о ней рассказать сам. Сделал ли он это? Можно приводить доводы и «за», и «против». Если считать, что евангелисты или их предшественники (ведь рассказ есть и в Мк, и в Q!) выдумали эту историю как гипотезу для объяснения исторических фактов, то с учетом вышесказанного необходимо признать такую гипотезу правдоподобной. Во всяком случае, я считаю этот рассказ достоверным.

Борьба затрагивает самую суть призвания и служения Иисуса. Голод, соблазн быстрого и дешевого «успеха», желание изменить призвание светить миру на призвание совсем иными средствами привести народы под свою власть — все это легко комбинируется в искушение усомниться в характере призвания, в котором он был уверен во время крещения у Иоанна. Еслиты — сын Божий… Иисус мог пойти разными путями, избрать разные программы. Ведь каких только образов мессианства не существовало! И в тогдашней культуре ничто не проясняло, как именно должен вести себя человек, считающий себя эсхатологическим пророком или, тем более, помазанником ГОСПОДНИМ. Ничто не проясняло, какой должна быть его программа и как он должен был ее выполнять[1645] Найти правильный путь можно было лишь в борьбе, пройдя через сомнения, неизбежные при продвижении по неизвестной территории, занятой врагом.

Если задуматься, евангелисты предлагают нам очень разумный ответ на вопрос о том, как Иисус представлял свою решающую победу. О том, что Иисус считал сражение успешным, говорит и его отказ от всех «мессианских» путей, предлагаемых ему средой. Можно быть уверенным, что Иисус постоянно испытывал искушение воспринять современное ему еврейское мировоззрение и действовать в соответствии с ним. И он не мог оставаться равнодушным к тяжелому положению других евреев, подвергавшихся дурному обращению со стороны Рима и в экономическом, и в политическом, и в военном плане. Искушение стать именно тем Мессией, которого они ждали, наверняка было очень сильным. Но, — с точки зрения его мировоззрения, — это было именно искушение. Иисус взглянул ему в лицо — и победил его, тем самым подтвердив то направление, в котором должно было развиваться его призвание.

Изучая общественную деятельность Иисуса, мы видим отсутствие у него того, что мы бы назвали стремлением к величию. Он не совершал яркие знамения с целью поразить толпу. Когда его просили об этом, он относился к этому как к западне и заблуждению, свидетельству жестокосердия[1646]. Он не замышлял антиримского восстания с прицелом на мировое господство[1647]. Способ, которым он возвещал Царство Бога Израилева, полагал ему начало, был не только принципиально новым, но и открыто противоположным этим другим способам. Победа, изображенная в Мф 4:1–11, — более или менее та же победа, которая осуществлялась в его служении (см. выше всю часть II). И в рамках нашей строго исторической гипотезы мы абсолютно вправе сказать: в душевной/эмоциональной/духовной жизни Иисуса нечто подобное почти наверняка имело место (или нечто, давшее основание к имеющемуся в Мф 4:1–11 рассказу). Рассказ Иисуса о победе над обвинителем этого требует. Для него символическая битва с подлинным врагом началась с сокровенного сражения в начале общественного служения. Продолжением стали споры с современниками, затрагивавшими и подрывавшими (см. главу 9) израильские символы. О том, где битва закончилась, мы еще скажем.

…Но если подлинный враг — не Рим, а сатана, то возникает вопрос: где же находится этот подлинный враг?