На личность Иисуса можно смотреть под разными углами. Полезно вспоминать и давно забытые подходы. Поэтому я очень рад, что сейчас столь большое внимание уделяется Иисусу как «мудрецу», учителю мудрости[1116]. Да и сам я, — о чем написал эту главу? Иисус предлагал требование и призыв оставить торную дорогу общепринятых мнений и пойти нехоженым путем, где Иисус — не только наставник, но и образец. В этом плане можно проследить преемственность Иисуса с великими учителями прошлого, как еврейскими (взять хотя бы Книгу притчей), так и языческими.

Пока все хорошо. С этим трудно поспорить. Много работ написано о том, как именно Иисус учил, как самый стиль его учения разрушал стереотипы слушателей. Яркие афоризмы, лаконичные и загадочные высказывания, странные истории — все это бросало вызов привычному восприятию реальности и искусно открывало новые возможности[1117]. Повторюсь: пока все хорошо.

Беда в том, что этот образ Иисуса–мудреца, низвергавшего стереотипы, нынче часто противопоставляют некоторым другим граням личности Иисуса. Вспомним главу 2: «семинар по Иисусу» и некоторые (хотя не все) его видные участники регулярно рассуждают так: Иисус был «сапиенциальным» учителем, — значит, он не был пророком; Иисус учил новому образу жизни в настоящем, — значит, он ничего не говорил о будущем; он принадлежал к традиции «Премудрости», — значит, он не имел отношения к «апокалиптике»[1118]. Кое–кто заходит весьма далеко: к иудаизму Иисусово учение имело лишь косвенное отношение, оно мало отвечало специфически еврейским чаяниям и мало соотносилось с еврейскими Писаниями, — оно было ближе премудрости кинического толка, с которой он мог столкнуться в своей галилейской молодости[1119]. Другие исследователи, тоже делая упор на образе «мудреца», но пытаясь избежать ложных антитез, помещают «Иисуса–мудреца» в более узнаваемо еврейский контекст[1120].

Еще лет десять назад Эд Сандерс метко высказался по поводу крайностей с концепцией «Иисус–мудрец»: Иисус «предлагает загадочные для современников вещи, которые, будучи разгаданы двадцать веков спустя, оказываются поразительными по форме, но не по содержанию»[1121]. Иисусово учение сводится к таинственным советам и увещаниям, подходящим для любого времени и для любого места[1122]. Комментарий Сандерса: «Естественно, что Иисус, который был всего лишь учителем, — причем учителем идей довольно банальных, — большого влияния не имел»[1123]. Вопрос можно поставить иначе: если Иисус был просто загадочным мудрецом, к актуальным для Израиля проблемам не обращавшийся, весь материал, рассмотренный нами в главах 5–7, придется счесть недостоверным, а всю выстроенную картину (с историческими доводами) — отбросить.

На самом деле принадлежность Иисуса к традициям «Премудрости» (Израиля и его соседей) ничуть не исключает того, что он использовал их содержание и язык в своей Вести о ГОСПОДНЕМ зове к Израилю в критический миг его истории. Премудрость и пророчество, Премудрость и апокалиптика не отменяют друг друга. Они идут рука об руку. Пророк и апокалиптик хочет того же, что и еврейская традиция Премудрости: расширить мировоззрение своих читателей и слушателей для восприятия истины ГОСПОДНЕЙ, для слышания Его голоса[1124].

За примерами далеко ходить не надо. Возьмем Книгу Даниила: во всей канонической и неканонической литературе мало столь апокалиптических текстов, как она. В ней постоянно подчеркивается: Даниил с друзьями — истинные мудрецы, посрамляющие мудрость языческую (Дан 1:4, 19–20; 5:10–17 и т. д.). Они совмещают различные умения, которые современные исследователи так любят разграничивать:

И даровал Бог четырем сим отрокам знание и разумение всякой книги и мудрости, а Даниилу еще даровал разуметь и всякие видения и сны[1125].

Не приходится удивляться и тому, что в конце книги великое апокалиптическое предсказание о воскресении связывается с мудростью:

И многие из спящих во прахе земли пробудятся, одни для жизни вечной, другие на вечное поругание и посрамление. И разумные будут сиять, как светила на тверди, и обратившие многих к правде — как звезды, во веки, навсегда[1126].

Какая же из этих категорий главнее, первичнее? На это мы находим в книге ясный ответ. Апокалиптическое видение Даниила — не образец мудрости. Нельзя сказать, что книга просто хвалит мудрость, указывая при этом на Даниилову способность толковать сны: вот, дескать, выдающееся проявление мудрости. Все как раз наоборот. Мудрость Даниила помогает ему понять тайну того, что делает с Израилем и миром Бог Израилев.

Возьмем Книгу Премудрости Соломона, На первый взгляд, картина иная. Книга увещевает правителей мира стяжать истинную мудрость, чтобы знать, как править своими народами (Прем 1:1–5; 6:21–25). Однако из свидетельства и молитвы, вложенных в уста воображаемого «Соломона» (Прем 7–9), видно: истинная мудрость пребывает в Рассказе об Израиле и о зове истинного Бога к Израилю. Показательна вторая половина книги. То, что начинается (Прем 10) как список (библейских) героев, служащих примером мудрости, перерастает в полемику с языческим идолопоклонством и предупреждение о суде Божьем за это. Образец такого суда — исход (Прем 17–19): египетские казни и спасение Израиля повторятся в великом грядущем акте Избавления. Поэтому еще раз скажем: «Премудрость» не противоречит богословию, в котором Бог Израилев побеждает зло в истории, оправдывает и освобождает Свой народ. Она укрепляет это богословие.

Весьма широкая по охвату Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова помещает различные и многообразные поучения о мудрости в глубоко еврейский контекст. В первых главах понятие «мудрости» понимается весьма широко, причем наставления вполне применимы ко всем людям. Однако в конечном счете образец похвального образа жизни — ряд великих израильских вождей и героев, венец которых — современный автору первосвященник Симон, сын Онии, благословляющий народ в Храме[1127]. Поэтому не удивительна великая поэма в центре книги — похвала Премудрости, служанке Творца. Эта Премудрость поселяется в Храме, она воплощена в Торе (национальной хартии Израиля), она творит из Израиля новый Эдем[1128].

Последний пример мы возьмем из одной из важнейших кумранских рукописей — Устава общины. Общий контекст — Завет и апокалиптика. Первые два столбца 1QS говорят о приеме в общину Завета и о тайно обновленном Завете, существующем параллельно «владычеству Велиала» (1QS 2:19). Однако в третьем столбце мы встречаем один из самых известных мотивов «Премудрости», восходящий к первым главам Книги притчей: сообщается, что перед людьми открыты «два пути», и приводятся характеристики тех, кто по ним идет. Подтекст очевиден: маленькая община обновленного Завета следует путем истины, а аутсайдеры — путем лжи. Затем «Премудрость» и «апокалиптика» тесно связываются:

Бог в тайнах Своего разума и в Своей славной мудрости дал конец бытию Кривды и в назначенный срок уничтожит ее навеки. И тогда навсегда выйдет Правда вселенной, ибо она запятналась на путях нечестия, при владычестве Кривды, до срока начертанного правосудия. И тогда Бог отбелит Своей Правдой все дела мужа… и брызнет на него духом Правды… дабы вразумить прямодушных высшим знанием и мудростью сынов неба и наставить непорочных путем, ибо их избрал Бог ради вечного Завета и им вся слава человеческая…[1129]

Здесь снова «Премудрость» коренится в широком контексте Рассказа с его традиционными мотивами: борьба между народом истинного Бога и злом, еще существующем в мире; обетование, что Бог–Творец уничтожит зло и оправдает Свой истинный народ.

Во всех рассмотренных случаях обладание мудростью сопряжено с того или иного рода критикой. Сирах поддерживает существующий режим, но имплицитно все же бросает вызов язычеству. Остальные авторы в этом отношении высказываются более прямо. Ни для одного из них «Премудрость» не означает знания частного, эзотерического или оторванного от конкретной исторической ситуации. Напротив, она подразумевает жизнь истинной интерпретацией израильского Закона, ведущей к оправданию в момент вмешательства истинного Бога. «Премудрость» не исключает «апокалиптику», но сопутствует ей. Обе эти категории связаны со странной и революционной надеждой Израиля, его призванием быть народом ГОСПОДНИМ в критический момент истории. Итак, что более вероятно?

• Первая возможность. Мудрое учение «мудреца» Иисуса не затрагивало надежд его современников — надежд «апокалиптических» и связанных с Заветом.

• Вторая возможность. Подобно остальным известным нам еврейским мудрецам, Иисус обращался к этим «апокалиптическим» надеждам. При этом он предлагал современникам выбор: мудрость, следование пророческому зову к обновлению Завета, — или глупость, путь мира сего, ведущий к катастрофе.

В свете фактов вторая возможность выглядит куда вероятнее. Образ «Иисуса–мудреца» — лишь часть образа «Иисуса–пророка». «Иисус как учитель мудрости» — лишь одна из граней того Иисуса, о котором мы говорили в этой главе, который звал современников за собой, к новому пониманию своей национальной идентичности.

Вышесказанное прекрасно иллюстрирует притча о десяти девах (Мф 25:1–13). Ее противопоставление (персонифицированных) мудрости и глупости восходит к таким ранним формам традиции Премудрости, как Книга притчей, и отражено в ряде текстов (например, кумранских). Однако общий контекст притчи — Иисусова Весть о грядущем Царстве, т. е. его апокалиптическая эсхатология. Что здесь происходит? Иисус зовет учеников постичь истинную мудрость: иначе они окажутся не готовы к великому Дню суда и оправдания. Сходная мысль проводится и в антитезах вроде «дом, построенный на камне» — «дом, построенный на песке». Как и в традиционных поучениях о Премудрости, есть два пути; как и в типичной апокалиптической эсхатологии два пути ведут к совершенно разным для Израиля результатам.

Вершина революционной мудрости Иисуса идет совершенно вразрез с господствовавшими стереотипами. Это требование обращено в форму рассказа Иисуса о себе и о своих учениках.

Кто хочет идти за мною, отвергнись себя и возьми крест свой и следуй за мною. Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее; а кто потеряет душу свою ради меня и евангелия, тот сбережет ее. Ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? Или какой выкуп даст человек за душу свою?[1130]

Эти слова не менее таинственны и загадочны, чем другие Иисусовы загадки и афоризмы. Однако контекст требует видеть в них часть Рассказа. Здесь очень четко выражен один из аспектов Рассказа. Это — повествование об исполнении чудных замыслов Бога Израилева и о том, как во времена владычества сатаны всякий желающий может войти в общину нового Завета (ср. 1QS!). Здесь очень хорошо виден выбор, стоящий перед слушателями Иисуса. Есть путь мудрости и путь глупости. Общепринятое мнение гласило, что путь Мессии будет путем успеха и расширения могущества: кто хочет душу свою сберечь, пусть бьется за нее, — и к чёрту неудачников! А вот о чем говорили форма и содержание учения Иисуса: путь мудрости означает взятие на себя креста и смерть, — чтобы жить.

Как верно отметил Бен Уизерингтон, речения мудрости, видимо, были «укоренены в убеждении Иисуса, что через его служение в среду Израиля врывается эсхатологическое владычество Бога». Иисусова Весть «включала Благовестие об этом врывающемся Владычестве Бога, использовала различные формы речений Премудрости, в частности и в особенности — афоризмы и повествовательные мешалим»[1131]. Иными словами, Иисус был «мудрецом, который выражал свои эсхатологические убеждения в категориях Премудрости»; его «Премудрость была смягчена и даже сформирована его эсхатологическими убеждениями»[1132]. В свете унаследованных Иисусом еврейских традиций, рассуждения типа «он был мудрецом, а потому наступление Царства его не волновало», — еще одна жалкая попытка сорваться с крючка нежелательного богословия и, возможно, даже нежелательной деятельности.

Сейчас модно говорить, что Весть «мудреца Иисуса» ломала стереотипы. На это следует ответить: ничто не могло быть революционнее провозглашенного Иисусом апокалиптического провозвестия о Царстве, а также сопутствовавших ему «приглашения, радушного приема, требования и призыва».

• Революционный пафос Иисусовой Вести был направлен против структур власти мира сего — против тогдашних иродов, пилатов, каиаф и стоявших за ними кесарей. (Вот, что делала и делает всякая весть о Царстве!)

• Иисусова Весть была направлена против рассказов о Царстве других людей, считавших себя пророками и мессиями. Восстанию Иисуса было присуще глубокое своеобразие.

• Иисусова Весть была (бы) направлена против любой чисто афористической мудрости и любого не привязанного к истории учения_у если бы таковые возникли в современной ему Галилее. Иисус делал упор на Рассказе о Боге Израилевом, Его Промысле об Израиле и мире. Иисус давал понять, что этот Рассказ достигает кульминации в его собственном служении.

Иисус был чрезвычайно радикален. Он учил, что он сам и его Весть — это Рассказ об альтернативном устройстве реальности, приходящей через его деятельность. Он приглашал слушателей отбросить привычные им метарассказы и, доверившись ему, принять его Метарассказ.

Можно сказать и проще, как в начале этой главы: он звал их покаяться и верить в него.