На Храмовую гору и поныне претендуют разные стороны. Сейчас она принадлежит исламу. Время от времени та или иная еврейская группа осаждает ее (по крайней мере, символически) с намерением забрать ее и восстановить там, спустя два тысячелетия, Храм[1432]. Менее амбициозные евреи регулярно собираются на молитву у Западной Стены, — так близко, как они только могут подойти к месту, где Бог Израилев обещал обитать со своим народом. Символика места до сих пор обладает огромной силой.

Современные сцены порой навевают анахронистические представления, но эта, наоборот, помогает избежать анахронизма. Мы не должны уподоблять действия Иисуса протесту современных туристов против дороговизны религиозных безделушек в Вестминстерском аббатстве. При жизни Иисуса Храм был центральным символом иудаизма, средоточием специфической для израильтян деятельности, темой ряда их важнейших рассказов и прекраснейших песен, ответом на глубинные вопросы. И именно Храм выбрал Иисус для самой заметной своей публичной акции. Экзегеты давно заметили, как остро евангелисты чувствуют символическое значение Иерусалима, горы Сион и Храма и как тонко отражают его в своих текстах[1433]. Было бы странно, если бы и сам Иисус упустил из виду символическую роль места, которое псалмопевец назвал «радостью всей земли»[1434]. Следует отметить три аспекта Храма и его значения:

• присутствие ГОСПОДА;

• система жертвоприношений;

• политическая роль.

Итак, во–первых, Храм считался местом обитания Бога Израилева.

Земным местом обитания Бога сначала была скиния, а потом — Храм. Его великая любовь к Израилю явлена в том, что со Своего далекого престола над семью небесами… Он сошел обитать к народу Своему в шатер из козьих шкур, который Он повелел воздвигнуть… У Бога есть скиния или Храм на земле не потому, что Ему не обойтись без места для обитания (Его святой дом в вышине существовал еще до сотворения мира!), но потому, что для осознания Его любящего присутствия людям нужна какая–то видимая вещь[1435].

Кэрол Мейерс в недавней статье разъясняет:

Храм по замыслу своему был земным местом обитания древнеизраильского божества… Символический характер Иерусалимского Храма… был связан с рядом особенностей, благодаря которым Храм мыслился как космический центр Вселенной, место, где соединяются небо и земля, откуда Бог правит миром[1436].

Это значит, что чем ближе человек подходил к Храму, а внутри Храма — к Святому Святых, тем дальше он продвигался по четко выстроенной лестнице ритуальной чистоты[1437].

Во–вторых, Храм был местом, где совершались жертвоприношения. Считалось, что здесь можно получить прощение грехов и очиститься от скверны[1438]. Это ярко видно в описаниях ситуации, которая возникла после гибели в 70 году н. э. системы жертвоприношений:

Разрушение Храма в 70 году н. э. положило конец всей системе искупительных жертвоприношений, публичных и частных, а также всеобщему очищению — с козлом отпущения в День Искупления. Утрата глубоко переживалась… Этот рассказ [об Иоханане Бен–Заккае и Иошуе Бен–Ханании, обсуждающих гибель Храма] иллюстрирует смятение, которым наполнились сердца многих людей после прекращения жертв[1439].

Один современный автор говорит:

Жертвоприношение «тамид» [«постоянное»] символизировало не только трапезу божества, но и, по экстраполяции, присутствие божества среди народа. Нельзя было вообразить большего культового бедствия, чем утрата этого жертвоприношения: оно означало бы разрыв связи между божеством и людьми (Дан 8:11)[1440].

Понять смысл древних жертвоприношений очень трудно. И не потому, что они чем–то плохи или бесцельны: если нам идея жертвоприношений чужда, то это наша проблема, а не древних. Сложность в другом. Релевантные тексты больше сосредотачиваются на описании ритуала, чем на его смысле[1441]. На основании рассказа Лев 1–7 о различных типах жертвоприношений можно очертить (с оговорками) следующую картину.

Ежедневно совершались два вида жертв, утверждающих и празднующих пребывание Божества среди Своего народа.

• Всесожжение. Тексты говорят о нем как о пище для Божества, которую то обоняет и вкушает. Последнее представление, впрочем, широко понималось как антропоморфизм[1442].

• Жертва мирная. Предназначалась для вкушения уже не Божеством, а народом. Отсюда ее праздничный характер.

На них взималась храмовая подать, из–за чего в их совершении участвовали, хоть и несколько косвенным образом, все израильтяне[1443]. Жертва всесожжения и мирная иногда назывались «искупительными», хотя существовали другие виды жертв, специально предназначенные для «искупления».

Следующие два жертвоприношения вновь делали из верующего полноценного члена народа Божьего, — состояние, нарушенное грехом или нечистотой. Отметим, что грех и нечистота — вещи разные. После родов женщина считается нечистой, но рожать само по себе не грех. Вор грешит, однако ритуальная скверна на нем может отсутствовать[1444]. Интересно, что еврейское слово, обозначающее третий вид жертвы в Левите, — «хатта'т» — может быть переведено не только как «жертва за грех» (обычный перевод), но и как «жертва очищения». Ее приносили и в некоторых случаях греха (Лев 4:1 — 5:13; Числ 15:22–29 и т. д.)[1445], и в некоторых случаях нечистоты (после деторождения, Лев 12; после истечения, Лев 15). О взаимосвязи между грехом и нечистотой и о разнице между избавлением от одного и другого, много спорят. Это вылилось, в частности, в дискуссии о том, как функционировали эти жертвы. По всей видимости, ритуал имел и искупительную, и очистительную роль. Но в чем же здесь смысл: грешник очищается от греха? Или из храмовых пределов удаляется культовая нечистота, созданная присутствием грешника/нечистого человека?[1446]

Очевидно, в определенной мере верно и то, и другое. В обоих случаях, хотя и по разным причинам, человеку не разрешалось приближаться к святому месту, тем более — к обитавшему там Божеству. Поэтому жертва очищения/за грех предшествовала всесожжению и жертве мирной (последние, как мы помним, праздновали пребывание Божества со Своим народом[1447]). Непредумышленно согрешивший получает с помощью жертвы очищения/за грех прощение. Подвергшийся ритуальной нечистоте получает тем же способом очищения. Покаяние и реституция за грех, омовение и ожидание захода солнца представляют собой в одном случае первую часть прощения, а в другом — очищение. Совершать их можно везде. Однако, как справедливо указывает Сандерс, «акт жертвоприношения всегда был последним моментом в исправлении нечистоты или вины»[1448].

Существовала также «жертва повинности», которая в сущности являлась «одним из видов жертвы за грех»[1449]. О ее смысле также много спорят. По всей вероятности, она требовалась, когда было осквернено сакральное, как заглаживание проступка перед Божеством.

Теперь поговорим о великих национальных праздниках и священных днях, а также о приносимых на них жертвах[1450].

Если жертвы за грех и жертвы повинности касались еврея как индивидуума, то эти праздники касались Израиля в целом. Самый известный праздник — Пасха. Весь пасхальный ритуал — паломничество, чтение рассказа об исходе, особая трапеза — знаменовал радость об исходе из Египта, прообразе освобождения Богом Израиля от языческих врагов. Его средоточием было приношение пасхального агнца. Как в Храме соединялись небо и земля, так здесь соединялись прошлое и настоящее — в один великий акт национального праздника и надежды[1451].

День Искупления также был большим национальным событием. Он соответствовал регулярным индивидуальным приношениям.

В течение года человек или община могли избавиться от нечистоты по мере ее возникновения. Помимо этого раз в год совершался особый ритуал по очищению святилища от скверны, вызванной намеренными грехами, и вообще от любой еще не снятой скверны[1452].

На День Искупления грехи народа исповедовались над головой живого козла. Потом козла отсылали в пустыню. Поскольку предполагалось, что козел уносит от Храма грехи (а значит, и нечистоту), во всем годичном круге храмовых обрядов не приносили в жертву только это животное.

Подведем итог. В Храме обитал Бог Израилев (главные тексты всегда оговариваются, что «небо и небо небес не вмещают» Его[1453]). Кроме того, в Храме совершались жертвоприношения, Храм давал возможность избавиться от греха и скверны, мешающим радоваться присутствию Бога[1454].

Эта боговдохновенная схема жертвоприношений была рассчитана на регулярное использование день за днем, месяц за месяцем, год за годом. Однако те же самые тексты, особенно Лев 26 и 3 Цар 9:1–9, говорят и об историческом развитии. Как человек, совершающий преднамеренный грех, должен быть отрезан от народа[1455], упорство нации в преднамеренном грехе приведет к плену и разрушению Храма. Как тогда вернуть общение народа с ГОСПОДОМ? Как мы видели, Израиль должен покаяться и всем сердцем взыскать ГОСПОДА[1456]. Это более или менее соответствует индивидуальному покаянию и исправлению. Есть однако еще два момента:

• В центральном разделе Книги Исайи говорится, что «раб» ГОСПОДЕНЬ будет истинной жертвой за грех, приведший к плену[1457].

• Согласно последним главам Книги Иезекииля и некоторым другим текстам (например, кумранскому Храмовому Свитку), возникнет новый Храм. Это событие ознаменует восстановление истинного культа.

Храм оставался средоточием национальной надежды и эсхатологии, национальной жизни и самобытности. В центре же существования и значения Храма была система жертвоприношений.

В–третьих, Храм играл колоссальную политическую роль. Ее обрисовать довольно легко. Если Единый Истинный и Живой Бог благоволит обитать в данном конкретном здании, людям, отвечающим за это здание, выпала великая честь. Первый Храм был не просто украшением Соломонова царства, но одной из ключевых его особенностей. Восстановленный Второй Храм символизировал меру автономии, несмотря на «отсутствие важного элемента», а именно монархии[1458]. Очищение Храма Маккавеями в 164 году до н. э. вымостило дорогу Хасмонейской династии. Грандиозное строительство Храма, развернувшееся при Ироде, было важным элементом в притязании Ирода называться еврейским царем[1459]. Бар–Кохба, последний из мессианских претендентов нашего периода, чеканил монеты с изображением храмового фасада; Адриан планировал соорудить на этом месте языческое святилище, еврейские же революционеры хотели построить Храм истинный[1460]. Таким образом, Храм был не только религиозным, но и центральным политическим символом иудаизма. Он указывал не только на обетование ГОСПОДА обитать со Своим народом, но и на прощение грехов и нечистоты народа, на избавление из плена, а также легитимацию его строителей или управителей. Он был неразрывно связан с царским домом и соответствующими чаяниями. Именно поэтому акция Иисуса в Храме имела огромное значение. Любой человек, мало–мальски разбирающийся в храмовой символике, должен был понять: эта акция касается не только религии, но и монархии.

Конечно, не все еврейские современники Иисуса относились к Храму одинаково восторженно.

• Ессеи считали хасмонейскую первосвященническую династию узурпаторами. Они отказывались участвовать в храмовых обрядах и верили, что их собственная община — адекватная замена Храму. Они также полагали, что в свое время ГОСПОДЬ вмешается, и будет построен новый Храм[1461].

• Так называемый «Животный Апокалипсис», теперь входящий в Первую книгу Еноха, считал жертвоприношения во Втором Храме нечистыми. Возможно, эта позиция отражала глубокое неодобрение священства[1462].

• Фарисеи (или, во всяком случае, раввины, их самозваные преемники) разработали богословие, в котором их товарищество и изучение Торы были почти эквивалентом Храму: изучать Тору означало находиться в присутствии Бога Израилева[1463]. Одно позднее предание приписывает Иоханану Бен–Заккаю представление о том, что соблюдение Торы может даже заменять систему жертвоприношений[1464].

Конечно, трудно сказать, сколь широко были распространены подобного рода идеи, пока Храм еще стоял. В этом ключе вполне могли рассуждать некоторые учителя диаспоры. Однако весьма вероятно, что основная разработка представления о замене храмового культа на изучение и соблюдение Торы пришлась на период после гибели Храма. Есть все причины считать: точка зрения, приписываемая Иоханану Бен–Заккаю, даже если и была высказана им в 70 году, не была распространенной по крайней мере до 135 года. После этого ее приняли, видимо, с глубокой скорбью, — судя по вниманию Мишны к деталям уже несуществующего храмового богослужения[1465]. Все же однако существовала возможность глубоко еврейских по духу богословских систем, которые если и не критиковали Храм, то релятивировали его роль:

• Ессеи критиковали существующий Храм с богословских позиций: Храмом заправляют не те, кто надо.

• Фарисеи разрабатывали богословскую систему, в которой благословения, обычно получаемые в Храме, доступны через Тору.

• Существовала и критика более популярного толка. По–видимому, для бедняков Храм символизировал угнетение, испытываемое ими со стороны богатой элиты. Как мы помним, в начале войны был такой эпизод: революционеры захватили Храм и чуть ли не в первую очередь сожгли долговые документы[1466]. Вообще, судя по тому, сколько у нас свидетельств непопулярности тогдашнего правящего класса, и Храм, и управление им часто критиковались[1467].

Акцию Иисуса в Храме следует рассматривать в контексте этого широкого недовольства.