Мы рассмотрели характерные для Иисуса пророческие действия, рассказы, символы и мировоззренческие ответы. Они дают целостную картину его склада ума, его личной вариации тогдашнего еврейского мировоззрения. Подобно всем другим наброскам мировоззрений и складов ума, наш ставит вопрос о целях и верованиях человека. И здесь мы переходим в еще более спорную область.

Однако сколь бы труден ни был предмет, в части III я попытаюсь показать, что проблемы вполне решаемы. На мой взгляд, Иисус применил к себе три центральных момента своей пророческой Вести о Царстве:

• возвращение из плена;

• победа над злом;

• возвращение ГОСПОДА на Сион.

Частично эти моменты совпадают. Изучая их, мы регулярно будем обращаться к одним и тем же текстам и отрывкам. Однако ясности ради можно попытаться до какой–то степени их развести. Более того, часть III не находится в линейной последовательности с частью II: я не считаю, что проповедь Иисуса переходила от одной темы к другой в той же манере, как я перехожу от темы к теме в своей книге. Я также не хочу сказать, что Иисус начал раскрывать свои цели и верования только тогда, когда люди полностью поняли его Весть о Царстве. Цели и верования Иисуса равно относятся ко всему, что я говорил о его складе ума и Вести о Царстве. Нам же приходится избирать такой окольный путь во многом из–за характера научных дебатов за последние 200 лет.

Мы начнем с первого аспекта Иисусовой Вести о Царстве. В главе 11 я покажу: Иисус считал себя вождем и средоточием истинного Израиля, возвратившегося из плена. Он был царем, через чью деятельность ГОСПОДЬ восстанавливал Свой народ. Он был Мессией.

Сразу сделаю три оговорки:

Первое. На тот случай, если кто–то еще не уяснил: в мире Иисуса слово «Мессия» само по себе не обозначало некую божественную или квазибожественную фигуру[1685]. В еврейских Писаниях есть странные и загадочные тексты, которые прилагают к царю те же эпитеты, какие прилагаются к Богу Израилеву[1686]. В отдельных отрывках роли царя и ГОСПОДА, похоже, переплетены[1687]. Однако ни из чего не видно, что мессианские и квазимессианские фигуры I века мыслили о себе в подобных категориях или что о них так думали другие. Когда Петр говорит Иисусу: «Ты — Мессия», — он не исповедует его вторым лицом Троицы. И когда те же слова произносит (в виде ироничного вопроса) Каиафа, он не спрашивает, считает ли себя Иисус вторым лицом Троицы. Последующее христианское употребление понятия «Христос» (греческий перевод слова «Мессия») и выражения «Сын Божий» в качестве «божественных» титулов, мягко говоря, не помогло людям понять ситуацию. Однако понять ее необходимо, если мы хотим осмыслить Иисуса в его историческом контексте[1688].

И только так мы можем избавиться от массы вздора, которому учили последние сто лет. Когда Вильям Вреде писал книгу «Мессианская тайна в Евангелиях и истолкование Евангелия от Марка», он предполагал, что понятия «Мессия», «Сын Человеческий» и «Сын Божий» примерно равнозначны и соответствуют тому, что ранняя Церковь верила относительно божественности Иисуса (Вреде отрицал, что сам Иисус считал себя Богом). За Вреде последовали Бультман и большинство авторитетных новозаветников XX века. Правда, уже Швейцер гораздо тоньше подходил к вопросу о том, как Иисус понимал мессианство. Однако в течение многих лет господствовала именно теория Вреде, во многом отражавшая популярное словоупотребление. Она породила большое число ложных антитез. До сих пор люди порой совершенно искренне спрашивают, был ли (или считал ли себя) Иисус «божественным Мессией» «или палестинским евреем I века». Лишь в последнее время лед тронулся, и исследователи стали отходить от позиций, сложившихся еще сто лет назад[1689].

Второе. Пора оставить ложную скромность, по которой многие историки отказывались признать наличие у Иисуса богословского мышления. Одним из величайших завоеваний последних 50 лет стало признание того факта, что богословами были не только Павел с Иоанном, но и Матфей, Марк и Лука. Они были не просто летописцами или переписчиками. Они глубоко и творчески размышляли о еврейских Писаниях, о Боге Израилевом, об исполнении Писаний в Иисусе, о задачах и проблемах своих общин как народа Божьего, призванного жить в верности Иисусу[1690]. Однако те же самые ученые, которые указывали на все это, были обезоруживающе застенчивы относительно возможности сказать нечто подобное о самом Иисусе. Любые глубокие и творческие мысли, какие могли быть у Иисуса, чуть ли не автоматически отбрасываются: дескать, это — богословие Матфея, то — богословие Марка (или Луки, или Иоанна). Получается, Иисус был простаком, чуждым размышлениям и действовавшим инстинктивно.

Получается, его ученики и другие современники обдумывали его деятельность, а он сам — нет… На мой же взгляд, дело обстояло совершенно иначе[1691]. Матфей, Марк, Лука и Иоанн выглядят умными и творческими авторами и богословами. Это наводит на мысль о стоящим за ними (не говоря уже об их источниках) некоем общем элементе — более могучем, более оригинальном и более тонком интеллекте. Кто станет покупать книгу, доказывающую, что почти всю величественную и тонкую музыку, приписываемую Иоганну Себастьяну Баху, написали его сыновья — композиторы Вильгельм Фридеманн, Карл Филипп Эммануэль, Иоганн Кристоф Фридрих и Иоганн Кристиан? Будем же мечтать о том дне, когда и в Иисусе признают яркого, творческого и оригинального мыслителя и богослова[1692]. Третье (вытекает из второго). Исследовать, как Иисус понимал свою роль в исторических событиях, которые он инициировал, не есть попытка сделать невозможное, а именно изучить его психологию. Такие попытки время от времени предпринимаются[1693], но убедительными их не назовешь. Ведь и пасторы, и психиатры, и психотерапевты знают: трудно понять, что тво рится в душе человека, даже если он живет в одной с ними культуре, говорит на одном с ними языке и помогает им своими ответами на их вопросы. Что уж говорить о случаях, когда ничего из этого невозможно! Однако историки часто спрашивают, и мы можем спросить, о присущих человеку целях и задачах, мотивах и верованиях. Строго говоря, «история» во многом этим и занимается[1694]. Складывая воедино цели и задачи, мотивы и верования, мы часто находим нечто их объединяющее, — некое «призвание» или «стремление». Изучать «призвание» или «стремление» исторического лица — предмет истории, а не психологии. Конечно, не факт, что мы сможем на поставленные вопросы ответить. Здесь все зависит от имеющихся данных. Однако мы можем эти вопросы ставить и изучать так же, как мы ставим и изучаем другие исторические вопросы.

Возьмем два примера:

• Савл из Тарса. Как историки мы знаем: на дороге в Дамаск Савл пережил какой–то странный переворот: он уверовал, что Бог Израилев призывает его возвещать Иисуса языческому миру. Откуда нам это известно? Не в результате проделанного над Павлом психоанализа (подобные попытки постоянно увенчиваются неудачей), но в результате изучения истории. Павел действовал странным для своего мира образом, если только он не верил в существование у него такого призвания. Однако его действия прекрасно объяснимы, если оно у него было. Павел часто называет себя апостолом к язычникам. За то, что он действовал и говорил подобным образом, он, видимо, не раз попадал в беду, но это его не останавливало… Поэтому когда мы говорим, что Павел верил в это призвание, то не занимаемся ни психоанализом, ни гаданием на кофейной гуще.

• Иоанн Креститель. Как историки мы знаем: Иоанн Креститель верил: Бог Израилев призвал его говорить и действовать как эсхатологический пророк, орудие обновления, который приготовит путь последнему великому акту в долгой и бурной драме ГОСПОДА и Израиля. Опять–таки, с нашей стороны это ни психоанализ, ни гадание на кофейной гуще. К данному выводу мы подходим как историки, исходя из слов и действий Иоанна, с учетом времени и места, в которые он жил. Можно быть уверенным: Иоанн не просто проснулся однажды поутру и решил, забавы ради, окроплять людей водой и посмотреть, что из этого выйдет. Он совершал служение бесстрашно, не боясь поношения со стороны властей, тюрьмы и смерти. Как историки мы можем и должны сказать: Иоанн верил, что Бог поручил ему ту задачу и роль, которую он исполнял. История настаивает, чтобы здесь мы говорили о чувстве призвания.

Иоанн действовал непосредственно перед Иисусом, а Павел — почти сразу после Иисуса. Если мы вправе рассуждать подобным образом о них, то почему мы не можем приложить это и к Иисусу? Какому призванию следовал Иисус? Каким стремлением руководствовался? Какие сошлись цели и задачи, мотивы и верования, что он пошел именно этим путем[1695]? Далее в порядке ответа я предлагаю следующую гипотезу: Иисус считал своей задачей не только возвещать, но и осуществлять и воплощать три основные темы Царства:

• возвращение из плена;

• победа над злом;

• возвращение ГОСПОДА на Сион.

Это подтолкнуло его к определенным целям и задачам.

Действия Иисуса выглядят странными без этой гипотезы, но она дает возможность все объяснить. Отметим: мы занимаемся не просто историей идей или словами Иисуса. Мы берем целокупно все, что он делал, и почему он считал это необходимым.

Глава 11 развивает первую часть гипотезы. Иисус верил, что он воплощает и символизирует возвращение Израиля из плена. Он верил, что именно он — залог будущего его народа. Коротко говоря, Иисус считал себя Мессией, хотя его понимание общей ситуации и своего призвания предполагало, что он переосмыслял и понятие мессианства.

Как всегда с историческими гипотезами, лучший способ проверки — начать с внешней канвы и уже затем продвигаться к внутреннему содержанию. Поэтому мы кратко резюмируем, с учетом исследований, опубликованных с момента выхода NTPG, о чем говорилось в частях III и IV той книги.