В синоптических Евангелиях есть четыре, а в Евангелии от Иоанна — два рассказа, где суббота — центральная тема[1374]. Здесь я опять не согласен с анализом, проделанным рядом ученых, включая Эда Сандерса[1375]. Его точку зрения легко резюмировать:

1) Эти рассказы исторически неправдоподобны. Что касается первого из них, фарисеи не шпионили за людьми в полях. Что касается остальных трех, все, что Иисус делает, — это говорит, в чем нет ничего противозаконного или предосудительного.

2) Исцеления в субботу могли быть дозволены: раввины учили, что в субботу разрешено спасать жизнь. Возможно, у Иисуса были свои соображения относительно того, что дозволено, а что — нет. Однако они не выходили за рамки тогдашней полемики, и никто их не посчитал бы гнусным преступлением.

3) Эти рассказы — анахронистическая проекция в прошлое внутренних церковных споров или споров Церкви с Синагогой.

4) В плане вопроса о соблюдении субботы Иисус не «выступал против Закона».

Рассматривая данную проблему, уместно подробнее остановиться на программе и деятельности фарисеев. Здесь Сандерс, особенно в более ранней работе, допускает карикатуру:

Фарисеи не разбивались на группы, чтобы проводить субботу в галилейских полях, надеясь поймать кого–нибудь за нарушением Закона… Также едва ли книжники и фарисеи специально ходили из Иерусалима в Галилею с целью проверить руки Иисусовых учеников…[1376]

Ученики Иисуса срывают колосья. Внезапно появляются фарисеи. Что привело их субботним днем в поле? Караулили там на всякий случай: вдруг кто–нибудь будет рвать колосья?[1377]

Когда–то карикатуры имели противоположный вид. Поэтому можно считать полезным подчеркивание Сандерсом следующего, отныне доказанного, факта: фарисеи не были религиозной «полицией взглядов». Ни при Ироде, ни при первосвященниках, ни при римских властях официальными полномочиями они не обладали. Однако не будем забывать про уже упоминавшийся нами отрывок из Филона Александрийского, где фарисеи выглядят самозваными, ревностными и весьма эффективными стражами отеческих традиций[1378]. Но позиция Сандерса спорна и без этого отрывка, и даже если фарисеи действительно не навязывали обычным евреям свои строгие правила чистоты, не охотились за нарушителями тонкостей Закона и не покидали в подобных целях Иерусалим. Здесь Сандерс снова переходит от своего основного тезиса (Иисус как пророк эсхатологии Восстановления) к совершенно иному подходу, где речь идет уже о неэсхатологической религии и этике. Если же вернуться к эсхатологии, Вести о Царстве, а значит, и политической борьбе, перед нами откроется совсем другая картина. Современные аналогии рискованны. Однако в нынешнем западном обществе есть люди, которые и не работают во властных структурах, и не имеют полномочий от полиции или судебной власти, и вообще никакой соответствующей должности не занимают, но все же становятся на стражу общественной морали. Они считают себя вправе разбирать по косточкам и критиковать каждый шаг членов королевской семьи, религиозных и политических деятелей. Те скрежещут зубами, но поделать ничего не могут. Я говорю, конечно, о журналистах. Журналистика — благородная профессия, и я не хочу мазать всех ее представителей черной краской, но уместно заметить: некоторые журналисты часто связывают нравственные бремена, тяжелые и неудобоносимые, и возлагают на плечи героев репортажей, а сами не хотят и перстом двинуть их. И ведь это не просто отклонение. Поэтому сделаем выводы:

1) Человеку не требуется входить в официальную полицию взглядов, чтобы иметь серьезное общественное влияние[1379].

2) Самозваные стражи общественного поведения могут и улицу не перейти, чтобы проверить поведение какого–нибудь незнакомца. Но они с удовольствием отправятся хоть на край света и спрячутся в местах далеко не столь уютных, как галилейские поля, только чтобы заснять принцессу, когда на той будет одето меньше, чем она обычно одевает перед камерами.

Вернемся к I веку. Даже если, вопреки Филону, допустить, что фарисеи обычно не проверяли чистоту рук у обычных евреев и не беспокоились насчет того, как те рвут колосья, нельзя не признать: Иисус обычным евреем не был. Он был пророком, возвещающим воцарение Бога Израилева. Если скромный монах вдруг станет архиепископом или сельский парень решит баллотироваться на пост президента, он окажется в центре всеобщего внимания. Если он еще намекнет на свою поддержку непопулярной политической линии, некоторые будут стремиться устроить скандал.

За вычетом анахронистических черт, эта параллель выглядит удачной. Тот факт, что (а) Иисус сам не рвал колосья и (б) исцелял в субботу лишь словом, к делу не относится: разве он мешает считать данные рассказы вымыслом поздней Церкви, легитимировавшим ее обычаи? Относительно (а): тесное отождествление учителя с учеником вошло в поговорку[1380], фарисеев же вывело субботним днем из дому именно то, что Иисус был вождем и центром нового движения. Относительно (б): в плане исцелений важны не детальные уложения Мишны (составленной два века спустя и преимущественно гиллелитского толка) о поведении в субботу, а отношение к субботе со стороны человека, возглавлявшего движение Царства.

Как в точности смотрели на соблюдение субботы бескомпромиссные шаммаиты со своими галилейскими сторонниками, определенно сказать трудно. Нам известно, что соблюдение субботы было одним из главных символов национальной идентичности и национальных идеалов. Есть также масса данных, что Иисус критиковал господствующие революционные идеалы, причем критиковал от имени Бога Израилева и с опорой на Писания Израилевы. Строгим фарисеям вполне естественно было проверить его на ортодоксию или даже ортопраксию: соответствует ли новый пророк Царства требуемым стандартам? Стоит ли он, как подобает, за отеческие традиции Израиля? Поддержит ли он революцию (причем правильную революцию), буде та разразится?[1381] Многое выглядело подозрительно. Если Иисус исцелял всю неделю, логично ожидать, что на субботу он сделает перерыв. Но он его не делает. Тот факт, что своим критикам Иисус мог привести довод от Закона[1382], не означает, что в полемике ничего особенного не было и что они просто обсуждали нюансы в толковании Торы. Иисус показывал: хотя его (эсхатологически мотивированная) позиция по отношению к ключевым символам многим не по душе, опровергнуть ее на основании Закона невозможно.

Отвечая на упрек в срывании колосьев, Иисус напоминает, как Давид со своими людьми ели жертвенный хлеб[1383]. Вопреки мнению Сандерса, это не просто юридическая параллель в юридическом споре. Неудивительно, что если понимать данный рассказ подобным образом, концы с концами не сходятся. На самом деле речь идет о Царстве, и параллель выбрана соответствующая. Во время упомянутого эпизода Давид спасается от Саула. Между тем он — истинный царь, и ему предстоит быть оправданным ГОСПОДОМ. Как и в притче о блудном сыне, Иисус предлагает слушателям определиться: какую роль они исполняют. Иисус с учениками подобен Давиду с его разношерстной компанией. Фарисеи подобны идумеянину Доику, слуге Саула, который шпионил за Давидом и затем пошел рассказать властям[1384].

В нашем анализе эпизода с колосьями пора ставить точку. О выражении «Сын Человеческий», столь отравляющем жизнь экзегетам, и его роли в самопонимании Иисуса мы подробнее поговорим далее, с учетом NTPG[1385]. Забегая вперед, можно сказать следующее. Судя по всему, некоторые евреи I века относили это место Даниила ко времени оправдания ГОСПОДОМ Израиля перед языческими врагами, причем центральной фигурой в оправдании им виделся давидический царь–победитель. Как известно, выражение «Сын Человеческий» двусмысленно и даже загадочно. Я уверен: когда Иисус говорил, что «Сын Человеческий есть господин и субботы», многие слышали — и не понимали, смотрели — и не видели. Очень может быть, что они понимали «Сын Человеческий» как «я», или «люди», или «человек в моей ситуации». Это хорошо согласуется с характерной для Иисуса загадочной манерой. В свете наших предыдущих анализов можно предположить, что Иисус был вполне способен подобным намеком указать на самого себя. Указать как на помазанника, которому предстоит воцариться и быть оправданным, когда ГОСПОДЬ исполнит свой замысел об Израиле. Указать для имеющих уши, чтобы слышать.

Аналогичный характер имеют рассказы в Лк 13:10–17; 14:1–6. Возьмем первый из них. Сразу виден типичный для третьего евангелиста акцент на восстановлении Иисусом Израиля. Дочь Авраамова, которую сатана восемнадцать лет держал связанной, должна быть в субботу освобождена от пут. Здесь Иисус трансформирует образ субботы как отдыха, подчеркивает образ ее как времени освобождения от заботы и искупления из рабства. Израильтяне уповали на наступление великой субботы, когда их враги будут посрамлены, а сами они возрадуются ниспосланному Богом избавлению. Иисус претендует на то, что это чаяние исполняется в нем. Вот почему «дочери Авраамовой» нужно исцелиться, и если она исцелилась в субботу — тем лучше. Ведь суббота — самый подходящий день, как день не просто отдыха, но и освобождения от уз[1386]. Женщина была связана, связана сатаной (как мы увидим, связанным сатаной Иисус считал и Израиль в целом). Иисус указывает, что будущая великая суббота уже начинается в его служении. Это притязание перекликается с его словами в марковских рассказах о спорах по поводу субботы и с аллюзией на воскресение в двух последующих притчах Луки[1387]. Оно органично вписывается в переосмысление Иисусом израильских чаяний, когда он фокусирует их на себе. И оно помогает понять, почему в Иисусе видели угрозу не просто мелочному формализму, но и всей расхожей концепции грядущего Царства Божьего[1388].

Упоминание о случаях, которые отменяют заповедь о субботе[1389], — не просто юридический поиск прецедентов. Иисус помещает свою деятельность (через которую наступает Царство) в контекст того, что израильтяне давно знали, но теперь по слепоте своей не видели. Одурманенные собственными идеалами, они не могли распознать приход Царства, хотя оно стояло перед ними в плоти и крови.

Естественно, в ходе устной передачи эти рассказы сокращались. Я думаю, что ранние христиане их не только не выдумали (для решения новой ситуации), но даже сгладили в них острые углы, ибо породившая их острая политическая ситуация ушла в прошлое, и на повестке дня стояли другие вопросы[1390]. Столкновение программ, которое сделало споры о субботе тем, чем они были в служении Иисуса, не имело шансов повториться в той же самой форме[1391]. Опять перед нами двойное сходство и двойное различие:

Сандерс упорно видит в рассказах о спорах по поводу субботы галахическую проблематику, словно основной вопрос здесь, выступал Иисус против Закона или нет. На мой же взгляд, они затрагивают эсхатологическую программу Иисуса, причем основной вопрос — утверждает ли Иисус, претендующий на то, что через него приходит Царство, ключевые символы ревностного Израиля. И ответ дается отрицательный. Иисус верит в Бога Израилева. Он признает богоизбранность Израиля и его эсхатологическую надежду. Но ключевые моменты традиционного богословия и традиционных чаяний Иисус подвергает радикальному переосмыслению.

Еще ярче это можно видеть в загадочных словах Иисуса по поводу пищевых запретов.