Задача историка в рассмотрении еврейского слушания (или слушаний) сильно облегчилась бы, если бы он мог начать с конца, как в случае с римским судом. Там мы знали надпись на кресте, и, отталкиваясь от нее, могли реконструировать предыдущие события. Было бы удобно начать с конца еврейского слушания и воссоздать процесс, путем которого суд вынес вердикт. К сожалению, этого мы сделать не сможем: как мы показали в главе 11, вердикт, упоминаемый синоптиками (особенно Матфеем и Марком), обычно приводит историков в недоумение. Поэтому мы будем отталкиваться от других моментов: акции в Храме и обвинении перед Пилатом[1941].

На первый взгляд, особых сложностей здесь нет. Акция в Храме прямо вела к вопросу о мессианстве, а недвусмысленное мессианское притязание Иисуса можно было легко поставить ему в вину, о которой Пилат и спросил: «Ты царь иудейский?»[1942]. Однако не все так просто. Конечно, еврейским судьям требовалось обвинение, с которым они могли пойти к Пилату, надеясь добиться от него утверждения и исполнения их приговора. Но они не хуже Пилата понимали, что мессианские притязания Иисуса иного рода, чем притязания Иуды Галилеянина. Иначе они арестовали бы и учеников Иисуса. Между тем «никто не считал, что Иисус представляет реальную угрозу еврейским властям… и уж тем более — Римской империи»[1943]. Движение Иисуса носило иной характер, и, по большому счету, все это понимали. Но почему же тогда еврейские власти решили от Иисуса избавиться?

Обратим внимание на свидетельство поздней еврейской традиции (конечно, учитывая всю проблематичность обращения к этому источнику). Она подчеркивает мотив, который, как мы показали в главе 9, подспудно присутствовал в публичном служении Иисуса. Вавилонский Талмуд говорит:

Иисуса повесили накануне Пасхи. За 40 дней до этого вышел глашатай и говорил: «Его собираются побить камнями за то, что он занимался колдовством и соблазнял, и сбивал Израиль с пути. Если кто–то знает что–то в его защиту, пусть выйдет и скажет». Однако ничего не нашлось в его защиту, и его повесили накануне Пасхи[1944].

Иными словами, эта еврейская традиция, явно не заимствованная у христиан, настаивает: Иисуса казнили за преступления, за которые еврейский Закон (особенно библейские пассажи вроде Втор 13 и их поздние раввинистические толкования) карает смертью[1945]. Создается впечатление, что здесь вероятность исторической достоверности весьма велика, и с этой гипотезой можно работать.

Но в каком смысле Иисус, по их мнению, «сбивал Израиль с пути»? Ни из чего не видно, что руководство мятежниками подошло бы под это определение, хотя Иосиф Флавий и старается изо всех сил очернить и характеры, и мотивы тех «пророческих» вождей, которых он называет «разбойниками». Да и в любом случае ни первосвященники, ни Пилат, видимо, в движении Иисуса серьезную революционную угрозу не усматривали. Нет, они вспомнили про тексты вроде Втор 13, поскольку Иисус выступал с программой, которая предполагала отказ от некоторых излюбленных идеалов тогдашнего иудаизма, а взамен предлагала верность самому Иисусу. Его отношение к Торе, проявленное уже во время галилейского служения, предвосхищало акцию в Храме. Нетрудно вообразить, как свидетели этой акции, зная о словах и делах Иисуса в Галилее, говорили: «Вот оно! Я так и знал, что ничего хорошего он не замышляет!». В его речах и поступках люди усматривали оппозицию Торе и Храму, а также призыв (словом, примером и «деяниями силы») присоединиться к нему в этой оппозиции. Неудивительно, что его могли счесть лжепророком, который творит знамения и чудеса, чтобы сбить Израиль с пути.

Таким образом, подтекст слушания перед Каиафой понятен. Как мы уже видели, официально Иисусу предъявили обвинение, которое имело шанс пройти перед Пилатом. Иоанново повествование четко показывает: Пилату было глубоко наплевать на то, кто «сбивает Израиль с пути», но в его прямые обязанности входили меры против любого вождя антиримского мятежнического движения. Однако, подчеркнем еще раз, в подтексте — желание суда обвинить Иисуса в нарушении еврейского Закона. Ведь обыватели желали, чтобы Иисус оказался Мессией того типа, которого Пилат, поймав, казнил бы, — вождем восстания, наподобие Вараввы[1946]. Допустим, еврейские власти обвиняют Иисуса в том, что он — революционный Мессия, и выдают по этому обвинению Пилату. Такие действия могли повлечь за собой то самое восстание, которого они старались избежать[1947]! Другое дело — если бы им удалось инкриминировать Иисусу крупное преступление по еврейскому Закону. Тогда у них были все шансы перетянуть народ на свою сторону… На наличие у них такого рода намерений указывает, например, сцена издевательств в еврейском суде. Если Ирод и римляне издевательски называют Иисуса Мессией, то еврейские вожди — пророком[1948].

Однако не следует полагать, что еврейский суд руководствовался исключительно циническими и политическими соображениями. С точки зрения серьезного еврейского наблюдателя, Иисус действительно «сбивал Израиль с пути» — своей программой и интерпретацией Торы[1949]. Шаммаитам, составлявшим большинство фарисеев, должна была прийтись не по душе его критика в адрес движения национального сопротивления[1950]. Первосвященники же с саддукеями не могли не счесть его смутьяном, поскольку он возбуждал народ, создавал повсюду волнения — в и без того взрывоопасной социально–политической обстановке. Иоанн очень правдоподобно описывает их тревогу:

Тогда первосвященники и фарисеи собрали совет и говорили: что нам делать? Этот человек много чудес творит; если оставим так, то все уверуют в него, — и придут римляне и овладеют и [святым] местом нашим, и народом[1951].

Он являет знаки; народ пойдет за ним; Храм и вся жизнь нации — под угрозой. На мой взгляд, во время ночного слушания в доме первосвященника эти скрытые соображения сыграли ключевую роль. Вкупе с более очевидным обвинением (Иисус — мессианский претендент), они дали основания для обвинения, которое, согласно Луке, собрание представило перед Пилатом.

Мы нашли, что он развращает народ наш и запрещает платить подать кесарю, называя себя Мессией, Царем[1952].

Если не впадать в крайний скептицизм, отрицая возможность узнать что–либо о казни Иисуса и о ее причинах, то придется признать: в основе слушания перед первосвященниками лежала именно эта комбинация обвинений. Проходил ли официальный суд ночью в спешке? Шервин–Уайт доказывал, во многом на основании косвенных данных, что да[1953]. Они хотели первым делом заглянуть с утра к Пилату, чтобы успеть утрясти дело до начала праздника как такового[1954]. Хотя точность в таком вопросе невозможна, а для нашего тезиса и непринципиальна, рискну предположить, что настоящим «судом» было собрание, описанное в Ин 11. Иисуса на нем не было. Тогда было решено:

1) Иисус — лжепророк, сбивающий Израиль с пути;

2) Иисус — серьезная политическая помеха;

3) поскольку стоит выбор между убийством Иисуса и угрозой национальной безопасности, Иисус должен быть убит[1955].

Оставалось добиться от Иисуса какого–то признания вины в отношении Храма и обвинения в лжепророчестве. На ночном слушании эта цель была достигнута[1956].

Все прошло, как по маслу. Узник не только признал себя мессианским претендентом, но и предрек собственное оправдание в таких словах, что в обвинительный список можно было добавить богохульство. Он не только лжепророчествовал против Храма и тем самым помещал себя в категорию преступников, описанных во Втор 13, — категорию, которая могла убедить толпу в справедливости вердикта первосвященников. Он не только согласился с наличием у него мессианских притязаний и тем самым помещал себя в категорию, необходимую для того, чтобы Пилат, несмотря на обычное неуважение к первосвященникам, выполнил вынесенный ими приговор. Он сделал это, пророчествуя, что он как Мессия воссядет на троне возле Бога Израилева: «Отныне узрите Сына Человеческого, сидящего одесную силы и грядущего на облаках небесных»[1957].

У нас нет свидетельств, что кто–либо до или после Иисуса говорил о себе нечто подобное. Поэтому неудивительно, что у нас нет и свидетельств существования закона против богохульства, запрещающего говорить подобные вещи. Но с учетом обвинения в лжепророчестве (уже висящего над Иисусом) и мотива «двух властей» (предполагаемого аллюзией на Дан 7), реакция Каиафы, как ее описывают Мф 26:65 и Мк 14:63–64, мне кажется в целом правдоподобной. В числе прочего, это объясняет Ин 19:7, где первосвященники говорят Пилату: «Мы имеем закон, и по закону нашему он должен умереть, потому что сделал Себя Сыном Божиим»[1958]. Как я уже отмечал в главе 11, без отсылки на Дан 7, фраза «Мессия, Сын Благословенного» (Мк 14:61) означает просто «истинный давидический царь». А так у фразы возможен новый смысл: «тот, кто воссядет одесную Бога Израилева». Остается лишь одно возражение против исторической достоверности этой сцены: Иисус никогда бы не сказал и не подумал ничего подобного. Его мы разберем в следующей главе.

…Итак, почему же казнили Иисуса? Что касается мотивов еврейских властей, то тут ответ носит комплексный характер. Они выдали его римскому префекту по следующим причинам:

1) Многие считали Иисуса «лжепророком, сбивающим Израиль с пути». Особенно распространена эта точка зрения была среди фарисеев. Возможно, ее придерживались и первосвященники;

2) В частности, они рассматривали акцию Иисуса в Храме как удар по центральному символу национальной жизни и присутствия ГОСПОДА со Своим народом;

3) Хотя Иисус не был вождем вооруженного восстания, он считал себя в каком–то смысле Мессией, а потому мог оказаться в центре серьезной революционной активности;

4) Прагматическая сторона вопроса: Иисус был опасной политической помехой. Его поступки могли спровоцировать карательные меры Рима по отношению к Храму и народу;

5) В ключевой момент слушаний Иисус не просто признал вышеуказанные обвинения, но сделал это, кощунственно поместив себя рядом с Богом Израилевым.

Поэтому еврейские вожди могли представить Иисуса Пилату как смутьяна, а своим еврейским современникам (и последующему раввинистическому иудаизму!) - как лжепророка и богохульника, сбивающего Израиль с пути. В их же собственных глазах он теперь представлял серьезную политическую угрозу. А значит, с какой стороны ни посмотри, Иисус должен умереть.

Конечно, вынести такой вердикт было недостаточно: требовалось убедить Пилата утвердить и исполнить приговор. Однако без него казнь бы не состоялась: сам Пилат не стал бы выдвигать против Иисуса эти обвинения, а если и стал бы, то, наверное, лишь приказал бы его бичевать[1959]. Решение Пилата — необходимая и достаточная причина распятия Иисуса. Откажись он уступить, Иисуса бы подвергли бичеванию и отпустили. Теперь же все было решено… Как мы видим, к такому результату привело переплетение целого ряда причин. Однако у нашей гипотезы есть важные достоинства. Она не противоречит первоисточникам. Она лишена предубеждений в пользу еврейских или римских властей: Пилат — не лучше Каиафы. Гипотеза объясняет (во многом благодаря своей комплексности) разнообразие подходов в языческой, еврейской и раннехристианской литературе[1960].

Но не будем забывать и о роли узника. В конце концов, он мог бы и избежать ареста[1961]. Он мог бы попытаться успокоить Синедрион. Он мог бы сказать Пилату, что угрозы общественному порядку не представляет, — как это сделали его правнучатые племянники перед Домицианом[1962]. Иными словами, у Иисуса была возможность повести себя совершенно иначе. Тогда его оправдали бы или отпустили после легкого наказания. Поэтому необходимо признать: одной из причин его смерти стал его собственный выбор. И теперь мы должны обратить наше внимание к самому Иисусу и снова спросить: почему все–таки Иисуса казнили? На сей раз ответ будет иметь отношение к его складу ума.