Не приходится удивляться тому, что все эти переосмысленные символы сходятся в Иисусовой альтернативной символике Храма. Об этом говорит целый ряд преданий, на которых мы остановимся чуть подробнее.

Грубо говоря, Храм был для Иудеи тем, чем Тора была для Галилеи. Это на уровне символики, организующей еврейскую жизнь. Верность Храму в Иудее была отчасти параллельна верности Торе в Галилее. До 70 года Храм фактически оттеснял Тору на второе, подчиненное место.

Поэтому в символическом плане действия и слова Иисуса в Храме отчасти подобны его действиям и словам в отношении Торы. В обоих случаях наблюдается следующая картина:

• Иисус не отрицает, что эти установления хороши, даны Богом и должны быть почитаемы.

• Иисус утверждает, что роль этих установлений отныне умаляется.

• Иисус выдвигает обвинение: эти установления действуют деструктивным для связанных с ними людей образом; они действуют не так, как этого хочет ГОСПОДЬ (это типичная критика иудаизма изнутри, особенно характерная для I века.)

Иными словами, Сандерс прав, подчеркивая, что в обоих случаях ключевую роль играла убежденность Иисуса в наступлении эсхатона. Однако он не прав, умаляя роль критики Иисуса в адрес современников и символов, выражавших и подчеркивавших их понимание еврейского мировоззрения. Между тем случай в Храме позволяет лучше понять и предыдущие символические действия Иисуса.

Возьмем важный пример: небольшой рассказ всех трех синоптиков об отношении Иисуса к посту[1552]. Ученики Иоанна и ученики фарисеев постятся, а Иисус со своими учениками не постится. Это различие не имеет никакого отношения к типам религии. Ведь причина не в том, что иоанниты и фарисеи делают упор на внешних обрядах, а Иисус — только на внутреннем состоянии сердца. Нельзя также сказать, что постящиеся были легалистическими аскетами, а Иисус — вольным антиномистом. Подобные толкования превращают иудаизм Второго Храма в пресный и анахронистический морализм. На самом деле, речь здесь о другом.

В данный период пост для евреев был не просто аскетическим умерщвлением плоти, частью общего благочестия. Он имел отношение к ситуации, в которой находился Израиль, а именно к пребыванию в плену. Он также был памятью о гибели Храма[1553]. Обетования Захарии о том, что посты обратятся в праздники, сбудутся только, когда ГОСПОДЬ вернет благополучие Своему народу[1554]. Именно на это намекает Иисус в загадочных словах:

Могут ли поститься сыны чертога брачного, когда с ними жених? Доколе с ними жених, не могут поститься… Никто к ветхой одежде не приставляет заплаты из небеленой ткани: иначе вновь пришитое отдерет от старого, и дыра станет еще хуже. Никто не вливает вина молодого в мехи ветхие: иначе молодое вино прорвет мехи, и вино вытечет, и мехи пропадут; но вино молодое надобно вливать в мехи новые[1555].

Другими словами, вечеринка в разгаре, а на свадьбе с постными лицами не сидят. Это не «учение» о «религии» или «морали» и не вечная истина. Это утверждение об эсхатологии. Время исполнилось, плен позади, и жених пришел. Инсценированный Иисусом символ (пир вместо поста) делает заметным для людей его притязание на то, что израильская надежда реализуется в его служении; более того, в его служении осуществляется восстановление Храма. Некоторые люди настолько привыкли жить в плену, что они не могли услышать весть об освобождении. Поэтому иначе, чем глухими, их и нельзя было назвать[1556].

Еще пример — слова Иисуса о том, что он дает прощение[1557]. Это прощение — не отвлеченный от конкретной исторической ситуации дар, который может быть предложен любому человеку в любое время. Также вопреки распространенному мнению, здесь нельзя усматривать притязание Иисуса на божественность (соответственно, отпадают и возражения против историчности, основанные на том, что Иисус себя Богом не объявлял). Прощение — эсхатологический дар. Если Израиль отправился в плен из–за своих грехов, прощение состоит в возвращении, — возвращении к ГОСПОДУ, возвращении из плена[1558]. Своими действиями и словами Иисус утверждал: этот символ возвращения становится реальностью. Если кумраниты верили в то, что они, истинный возвратившийся из плена народ, обрели прощение[1559], не будет натяжкой сказать, что и такой эсхатологический пророк, как Иоанн Креститель, предлагал ученикам прощение. Это подводит нас к смыслу действий Иисуса, направленных против Храма.

Такая крайняя независимость нарушает монополию системы, сосредоточенной на священстве и Храме[1560].

В результате

Нам теперь гораздо легче понять, почему книжники пришли из Иерусалима дискредитировать Иисуса уже в Галилее. Все его служение там уже подрывало абсолютные притязания их города, а также базу для его контроля — Храм[1561].

В этом свете становится понятнее краткий диалог Иисуса с неким книжником, передаваемый Марком:

Книжник сказал Ему: «Хорошо, Учитель! Истину сказал Ты, что один есть Бог и нет иного, кроме Него; и любить Его всем сердцем, и всем умом, и всею душою, и всею крепостию, и любить ближнего, как самого себя, есть больше всех всесожжении и жертв». Иисус, видя, что он разумно отвечал, сказал ему: «Недалеко ты от Царства Божия»[1562].

Контекст подсказывает единственно возможное понимание: поведение, в котором осуществилось израильское базовое исповедание веры, стоит больше Храма и храмовой системы жертвоприношений. Этот материал тесно перекликается с остальными свидетельствами, поскольку Иисус утверждал, что предлагает обновление сердца и дар нового Завета, через который люди смогут исполнять «Шема», любя Бога и ближнего. Иисус учил: Царство, начало которому он полагает, приносит с собой все, что давал Храм, тем самым заменяя и умаляя этот величайший символ Израиля.

Как только мы посмотрим на действия Иисуса в этом свете, многое станет понятным. «Чадо! Прощаются тебе грехи твои»[1563]: словно к вам на улице подходит человек и выдает паспорт или водительские права; или более уместная аналогия: к узнику приходят с указом о помиловании, подписанным королем. В западном индивидуалистическом и позднедеистическом мышлении XX века данная ситуация воспринимается так, будто Иисус ведет себя как «Бог», с огромной метафизической вышины даруя прощение. Но это восприятие совершенно искажает понимание того, почему символические действия Иисуса вызывали шок. С точки зрения иудаизма I века, ГОСПОДЬ прощает грехи через официально установленные и санкционированные каналы — через Храм и священство[1564]. Как показал Сандерс, Иисус здесь претендует на то, чтобы говорить от лица Бога. Иисус дает понять, что наделен властью, которую обычно приписывали другим людям[1565].

Так проясняется природа символического столкновения Иисуса с теми, кто выступал от лица отеческих преданий Израиля.

? Пост намекал: Израиль все еще пребывает в плену.

? Суббота предвещала великий грядущий день Покоя. Кроме того, и для самих израильтян, и для язычников она знаменовала обособленность израильтян.

? Пищевые запреты также подчеркивали обособленность Израиля от остальных народов. Израильтяне ели особую пищу, стремясь акцентировать этнические и национальные барьеры.

Иисус же возвещал: день печали и плена, необходимой и богоугодной национальной отделенности, подходит к концу. Он говорил, что именно в его служении и через его служение Бог Израилев начинает исполнять древние обетования. Самозваные стражи израильского наследия воспринимали такие притязания как серьезную угрозу. По их мнению, осуществление призвания Израиля могло произойти разными путями, но только не так.

Как мы уже говорили, фарисеи были бы только рады, убеди Иисус грешников вроде Закхея или Марии Магдалины исправиться. Проблема состояла в ином. Она похожа на уже рассмотренные нами конфликты программ. По мнению фарисеев, Иисус предлагал то, что не имел права предлагать, на условиях, которые не имел права ставить, людям, которые не имели права это получить. Покаяние было делом общины, ее официальных структур, а также реинтеграции в нее человека, ранее по каким–либо причинам исключенного. Оно предполагало необходимость действия через официальные каналы. Это дело ГОСПОДА, делать которое могли только Его официальные вице–регенты, то есть священники и через Храм. Иисус же, как мы показали в гл. 7, дал понятию «покаяние» совсем иной смысл. Он заявлял о своем праве называть людей, следующих за ним, истинным, «покаявшимся», возвращенным из плена Израилем.

Нас могут спросить: почему же тогда Иисусу не возражали священники, особенно местные? Что ж, очень может быть, что они возражали. Очень может быть, что у Иисуса с ними были споры не менее жаркие, чем с фарисеями. Дело, похоже, обстоит так: евангелисты не выдумывали материал, потребный Церкви, а просто опускали предания, не нужные для миссии в диаспоре (или в общине после 70 года), где не было священников. Не исключено, что христиане считали споры Иисуса с фарисеями в чем–то аналогичными той полемике, которую приходилось вести им самим, а вопросы, поднимавшиеся священниками, казались не столь принципиальными. Еще одна возможность: многие священники обратились (см. Деян 6:7). Конечно, я предлагаю только догадки, но эти догадки не хуже других, часто приводящихся в поддержку различных гипотез. Я бы даже сказал, что мои догадки вполне основательны по сравнению с теми, которые, несмотря на полную беспочвенность, объявляются «общепринятыми результатами научных исследований».

Исцеление, прощение, обновление, Двенадцать, новая семья и ее новые признаки, открытые братские трапезы, обетование благословения язычникам, празднования вместо постов, гибель и восстановление Храма, — все это ярким символическим языком возвещало: израильский плен позади, Иисус полагает ему конец и берет, со своим движением, на себя роль Храма. Неудивительно, что когда Иисус пришел в Иерусалим, места одновременно для него и для Храма там не нашлось. Притязание, центральное для Вести Иисуса еще в Галилее, состояло в том, что Бог Израилев действует через него, торжествуя над злом и принося истинное возвращение из плена, долгожданное Восстановление; Бог возвращается на Сион в суде и милости. Однако дом, построенный на песке — Храм и все с ним связанное, включая надежды на национальную безопасность, — разрушится… Предлагаемая мною картина имеет важное достоинство: многие слова и дела, характерные для Иисуса во время его странствующего служения, согласуются с его словами и делами в Иерусалиме, ознаменовавшими кульминацию его пророческой деятельности.

…Итак, если поставить вопрос об отношении Иисуса к основным символам тогдашнего иудаизма и его собственных символах, то выяснится: на первом плане стоят Храм и Тора. Иисус соглашался, что они даны Богом. Но он продолжал старую пророческую традицию критики иудаизма изнутри. Очень острой была критика символов. Подход Израиля к древним символам стремительно влек его к катастрофе. И Иисус очень ясно об этом предупреждал, одновременно приглашая всех покаяться и воспринять новый способ быть Израилем, новое понимание верности ГОСПОДУ. Опять подчеркнем: делать такое не было ненормально для еврея I века. Не было странным и то, что он соединил свои символические действия в один окончательный сценарий, вобравший их все.