Обвинение, что Иисус «сбивал Израиль с пути», появляется уже в текстах II века. Юстин Мученик прекрасно о нем знает[1569], и оно отражено в двух известных отрывках из Талмуда[1570]. Это не новость. Гораздо реже можно услышать, что такой образ Иисуса содержится (по крайней мере, имплицитно) в знаменитом отрывке Иосифа Флавия, повествующем об Иисусе (Иуд. древности 18.63сл.). Если удалить из него места, обычно считающиеся христианскими вставками, то можно прочесть следующий позитивный отзыв:

[Иисус] совершал изумительные деяния и стал наставником тех людей, которые охотно воспринимали истину. Он привлек к себе многих иудеев и эллинов[1571].

Однако имеются веские основания для совершенно иного понимания ключевых слов:

[Иисус] совершал странные деяния и стал обманщиком глупых. Он сбивал с пути многих иудеев и эллинов[1572].

Это же обвинение отражено в Евангелиях от Иоанна, от Луки и от Матфея[1573]. Если рассмотреть еврейскую юридическую систему, то видно, что обвинение уходит корнями во Второзаконие 13. Там перечислены три категории людей:

• Пророк, убеждающий людей пойти вослед иных богов.

• Друг или член семьи, совершающий то же преступление.

• Негодяй, сбивающий с пути целый город.

В каждом случае виновного ждет смертная казнь. Судя по обсуждениям этой заповеди, к данной ситуации относились предельно серьезно. Обычные меры предосторожности, затруднявшие исполнение смертного приговора, не применялись[1574]. Конечно, в строгом смысле слова «обманщик» не равнозначен «лжепророку» из Второзакония 18: лжепророк делает предсказания, которые не сбываются, а «обманщик» успешно совершает знамения и использует их в качестве приманки для совращения людей лжебогами. Однако если сопоставить свидетельства, относящиеся ко II веку, с релевантными местами Евангелий, возникает мысль: обвинения в «обмане», «самозванстве», «колдовстве» и «лжепророчестве» были тесно связаны, что проявилось и в случае с Иисусом[1575]

Кратко резюмирую современные исследования по данному вопросу и их актуальность для темы настоящей главы[1576].

Первое. По–видимому, часть еврейских современников Иисуса смотрела на него в категориях Второзакония 13. Хотя многие данные относятся к гораздо более позднему периоду, есть конвергенция из нескольких независимых источников, подкрепляемая отрывками вроде Мк 3:22/Мф 12:24/ Лк 11:15 (многие ученые считают, что Мф 12:24 и Лк 11:15 отражают неза висимые свидетельства[1577]). Некоторые действия Иисуса при совершении исцелений кому–то могли показаться колдовством[1578], да и вообще любого экзорциста могли счесть колдуном, коль скоро экзорцизмы были самой распространенной в то время формой еврейской магии[1579]. Второзаконие 13 не единственный фон. Не исключено, что в Иисусе видели «непокорного сына» (Втор 21:18–21). Непокорный сын описывается как «обжора и пьяница»: сравним с Мф 11:19/Лк 7:34, где об Иисусе говорят, что он — обжора и пьяница, друг мытарей и грешников. Хотя Септуагинта использует другие слова, сходство поразительное и представляет в новом свете Мк 3:21, где семья Иисуса приходит его забрать со словами, что он сошел с ума[1580].

Второе. Если на Иисуса смотрели в свете вышеназванных текстов Второзакония, это означает, что его действиям не находили другого объяснения. Люди не отрицали, что он совершает «деяния силы», «изумительные деяния»[1581]. Они ставили под сомнение их мотивацию и происхождение. Почему? Им казалось, что Иисус при этом учит вещам, предполагающим неверность ГОСПОДУ. Ведь если кто–то совершает «деяния силы», оставаясь верным израильским традициям, никакой проблемы нет. Это подтверждается существованием в древности других еврейских целителей и экзорцистов. Если человек учит неверности, но «деяний силы» не творит, его воспринимают как угрозу, но все может обойтись без серьезных для него последствий. В конце концов, за предшествовавшие столетия множество евреев учили вещам, которые их более строгие собратья воспринимали как послабление или неверность. Ревнители скрежетали зубами, но к действиям прибегали не часто. А вот если некто привлек интерес, толпу и постоянных учеников «деяниями силы», а сам учил радикальной неверности, терпеть его было невозможно.

Третье. Это сразу объясняет факт, который иначе остается проблематичным, — упоминание о заговорах с целью убийства Иисуса. Если люди, скажем, пришли к мнению, что он сбивает с пути целый город, то актуальным становилось Второзаконие 13:12–18. Как предположили некоторые исследователи, именно поэтому отдельные города отказались мириться с его учением: оно могло навлечь беду не только на Иисуса, но и на них самих[1582]. Согласно Мишне, в случае подозрения, что некий человек действует как «обманщик», обвинителям разрешалось добывать улики тайком[1583]. С учетом наших предыдущих рассуждений, мы, похоже, располагаем превосходным объяснением того, почему фарисеи (и, возможно, еще кто–то) проявили необычно глубокий интерес к Иисусу и его ученикам: не выдадут ли те ненароком свою неверность. Далее я покажу: это не дает объяснения всех причин казни Иисуса[1584], но все же показывает один из основных элементов обвинения против него — обвинение в преступлении, описанном во Второзаконии 13. Он был обманщиком, сбивающим народ с пути.

Четвертое. Эта тема сводит воедино сразу несколько элементов нашей исторической реконструкции.

• Глава 5: Иисус являл себя обществу как пророк. Это проявлялось, например, в том, что он совершал профетические действия.

• Глава 6: провозвестие Иисуса о Царстве ГОСПОДА разрушало стереотипы.

• Главы 7 и 8: мы рассмотрели программу, которую Иисус определил для своих учеников, и его предупреждение (что случится, если Израиль не последует за ним).

• Глава 9: слова и действия Иисуса подрывали израильские символы. Это вызывало споры, совершенно не похожие на споры между различными направлениями фарисейства.

Иисус не поддерживал то, что считалось неотъемлемыми символами израильской государственности и национальных идеалов. Он выдвигал на первый план символы собственного служения, и словом, и (особенно) делом утверждая: этим путем Бог Израилев заново создает Свой народ. Надо полагать, что если слушатели и зрители не становились учениками Иисуса, они вполне могли заподозрить его в обмане и сбивании народа с пути (возможно, через колдовство и лжепророчество)[1585]. Крайне маловероятно, что это кто–то из первохристиан на пустом месте создал предание о том, будто семья Иисуса называла его сумасшедшим[1586]. Или будто Иисуса обвиняли в делании чудес через союз с князем бесов[1587]. Здесь мы находимся на твердой исторической почве.

Избранный нами подход весьма показателен. Нашему оку предстает образ Иисуса, глубоко укорененного в современном ему иудаизме. Ведь весь смысл как раз и заключается в том, что Иисус высказывается от лица Бога Израилева, Писаний Израилевых, истинного призвания Израилева. Израиль полагался на отеческие религиозные символы, Иисус же выступал от лица реальности, на которую они указывали. Он старался показать: сосредоточившись на этих символах, Израиль забросил свое божественное призвание, проявляя чрезвычайно опасное для него непослушание Богу. Ведь миссия Израиля — быть светом миру, а он сосредоточился на самом себе…. Современники Иисуса сочли бы любого, кто говорил бы подобные вещи, обманщиком. Его программа и их программы сталкивались во всем. И в символе, и в деятельности, и в Рассказе его способ быть Израилем, его путь верности Богу Израилеву, радикально отличался от их способа. Действия Иисуса в Галилее в отношении Торы предвещали акцию в Иерусалимском Храме. Реакция на него в Галилее предвещала реакцию на него в Иерусалиме. Конфликт представлений, воплощенный в конфликте символов, привел к конфронтации. Послужило ли это причиной казни Иисуса?

Мы рассмотрим этот вопрос, когда разберем еще одну проблему: считал ли Иисус себя Мессией? Но сначала требуется еще одна глава, завершающая образ Иисуса как пророка. Мы рассмотрели его деятельность, рассказы и символы. Какие же ответы он давал, имплицитные и эксплицитные, на ключевые вопросы, составляющие 4–й квадрант мировоззрения?