С таким человеком, как Владыка Питирим, нельзя просто встретиться – это, безусловно, дело провидения, судьбы, которая меня свела с Владыкой весной 1994 года.

Я как-то увидел Владыку Питирима по телевизору и подумал: «Вот иерарх Церкви, с которым бы я хотел встретиться и поговорить». Это было мое личное желание. Я ничего не предпринимал. Проходит определенное время, ко мне приходит преподаватель нашего факультета (я сам с экономического факультета Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова) и говорит: «Вы знаете, я вашу книгу (а у меня была написана книга «Опыт философии и хозяйства») передал Владыке Питириму. Владыка остался очень хорошего впечатления о книге и хотел бы с вами встретиться». Оказалось, что этот наш преподаватель в то время выполнял обязанности секретаря Владыки. Так возникла мысль об организации этой встречи, и она состоялась.

Мы встретились после службы в его храме, и разговор сразу пошел по существу. Вообще, Владыка был потрясающим собеседником – я даже не знаю, с кем бы я мог сравнить его в этом качестве. Собеседник для ученого человека очень важен, и кажется порой, что таковы все разговаривающие между собой, но на самом деле всё не так просто. Собеседовать – это большое искусство, и Владыка владел этим искусством. Он видел человека насквозь: он знал, с кем он говорит, он знал заранее, о чем пойдет речь, и беседа с ним доставляла огромное наслаждение. Ему не надо было пояснять, не надо снисходить до экономических, политических вопросов. Беседа идет по восходящей линии, и ощущение такое, что вот, только приступаешь к беседе, а уже всё, о чем должна идти речь, витает в воздухе, идет с опережением. Это удивительное ощущение...

Мы отмечали 70-летие Владыки, и он вдруг задает мне вопрос: «А как Вы относитесь к творчеству Сергея Николаевича Булгакова?» Я отвечаю: «Естественно, хорошо, поскольку Сергей Николаевич является основателем философии хозяйства в России, он защитил диссертацию в 1912 году в Московском университете, причем не без труда, поскольку университет в то время был в основе своей марксистским, по крайней мере, среди экономистов. Ему с трудом удалось защитить диссертацию, в которой критикуется марксизм, а поскольку я занимаюсь философией хозяйства, то для меня С. Н. Булгаков является знаменательной личностью». «Вы ничего не собираетесь предпринять?» – спрашивает он у меня. «Давайте сделаем семинар, а Вы подумайте». Я прихожу домой, беру автобиографию С. Н. Булгакова (надо восстановить в памяти дату рождения), оказывается: 1996 год – год 125-летия со дня его рождения. Я, естественно, сообщаю об этом Владыке, говорю, что будем делать конференцию.

Во время подготовки конференции, которая давалась очень трудно, я узнаю, что, оказывается, Патриарх Алексий I, который стал Первосвятителем в 1945 году, где-то в начале 1960-х говорил будущему Владыке Питириму: «Придет время, Костя, ты займешься восстановлением доброго имени С. Н. Булгакова». Он отвечает: «Помилуйте, Ваше Святейшество, на дворе-то гонения наЦерковь(как раз был разгар хрущевского волюнтаризма), храмы разрушают, какой Булгаков?!».17И вот пришло время, когда подвернулся я, знающий С. Н. Булгакова и его творчество, отдающий ему должное.

Вот так была задумана и проведена конференция. Нынешний Патриарх Алексий II, когда Владыка сказал ему о том, что в Московском университете будет проходить такая конференция, дал свое благословение. Но сейчас по отношению к Булгакову лед постепенно тает и со стороны Церкви (так, когда мы открывали памятник этому выдающемуся религиозному мыслителю на его родине в городе Ливны, там всё было вполне терпимо). На нашей конференции присутствовал большой друг Владыки Питирима протопресвитер Виталий, дипломат, профессор богословия. Выступая у нас на конференции, он обращается к аудитории и говорит: «Вы видите, что я дрожу, у меня руки дрожат, я волнуюсь. Я дрожу не потому, что я старый (а ему было 80 лет), а потому, что я никогда не мог себе представить, что я буду стоять на трибуне в Московском университете и говорить о Сергее Николаевиче Булгакове».

В советское время труды С. Н. Булгакова лежали в спецхране, причем они лежали более «плотно», чем труды Бердяева, друга Булгакова, поскольку последний был мыслитель острый, проникающий в суть явлений, тем более, что он критиковал марксизм. Кстати, недавно мне предоставили возможность познакомиться с одной публикацией – это были различные наброски Юлиана Семенова, его неизданные вещи. Читаю на первых страницах, что, оказывается, И. В. Сталин был знаком с трудами Булгакова (с его «Философией хозяйства»). Булгаковские работы ему нравились больше, чем работы Бердяева, поскольку стиль Бердяева напоминал ему стиль Троцкого, которого он терпеть не мог.

Владыка – я говорю о нем, как о человеке, который соприкасался с нашим ученым миром, – постарался выполнить это завещание Патриарха, и кое-что в связи с этим удалось сделать. Я расскажу еще одну историю, связанную с Владыкой Питиримом и С. Н. Булгаковым.

В жизни ничего случайного нет: когда поживешь, то начинаешь это понимать не абстрактно, а как-то осознанно. На дворе 1998 год. Я собираюсь ехать в Париж и посетить там Православный богословский институт, профессором которого был Булгаков. Здесь он работал, читал лекции и в 1944 году скончался. Я обращаюсь к Владыке с просьбой связать меня с теми людьми, которые были в этих местах. А он мне вдруг говорит: «А Вы знаете, что С. Н. Булгакову поставлен крест в Польше? Стоит православный каменный крест в Польше, на горе Грабарке» (православная гора, на которой сейчас сохранился монастырь «Святая гора»). – «Нет, не знаю». – «Вот видите, кажется, его жена поставила». А Владыка Питирим был перед этим в Польше и побывал на горе Грабарке.

Я выехал в Париж и там встретился с внуком Петра Бернгардовича Струве, приятеля Булгакова. Когда я ему это всё рассказал, внук ответил, что жена поставить крест не могла, так как она рано скончалась и из Парижа не выезжала.

У С. Н. Булгакова была ученица-полька, которая была свидетелем его смерти. Отец Сергий перед смертью «просиял»: в течение 2–3 часов от него исходило некое сияние. Она была свидетельницей его смерти, и ее подпись стоит под актом, который подтверждает этот факт. Потом я еду уже в Варшаву, посещаю там своих знакомых дипломатов и вместе с корреспондентом «Комсомольской правды» мы едем на гору Грабарку. Мы там обнаруживаем крест, который действительно поставлен в честь Булгакова, но другого Булгакова – писателя М. А. Бул- гакова.

Я начинаю расспрашивать настоятельницу монастыря. Оказывается, что в этом монастыре монахиней была двоюродная сестра Михаила Афанасьевича, и в 1977 году она поставила крест с надписью: «Боже, прости меня!». Это предсмертные слова Михаила Булгакова. Мы возвращаемся всей компанией. Решили остановиться, помянуть наших предков. Здесь приходит нам в голову единственная и правильная мысль, что надо поставить еще один крест.

Сейчас на горе Грабарке стоят в 10 метрах друг от друга два креста: один – посвященный Михаилу Афанасьевичу Булгакову, а другой – Сергею Николаевичу Булгакову. Мы поставили крест С. Н. Булгакову от ученых Московского государственного университета, а благословение получили от Владыки Питирима, который тут же признался, что память его подвела (он был настолько настроен на Булгакова-богослова, что когда ему показали крест Булгакова-писателя, он подумал, что это С. Н. Булгаков)...

Владыка свое дело знал и продолжал за нами наблюдать и вести нас. Такое впечатление (а я с ним много общался), что ему было нелегко, особенно в последние годы: кто помнит Владыку и видел его в то время по телевизору и во время службы в Храме Христа Спасителя, когда он стоял рядом с Патриархом, мог понять, что это глубоко страдающий человек. У него были на это основания. Самые главные причины его переживаний – судьба России, судьба русского народа. Были у него и личные проблемы. Но он выстрадал эту память о себе.

Хорошо, что сегодня у нас есть возможность обратиться к этой замечательной личности, необыкновенному человеку и почтить его память.

Юрий Осипов, заслуженный деятель науки,

доктор экономических наук, профессор,

вице-президент Академии гуманитарных наук,

академик РАЕН