Митрополит Питирим... Сколь многим из нас дорого, памятно, небезразлично это имя. Как много людей могут с благодарностью сказать о нем: «Воцерковил, поддержал, вдохновил, благословил...» Я – один из этих людей. Факту длительного общения с ним я обязан, прежде всего, некоторой схожести наших судеб. Оба мы учились, хотя и в разные годы, в Московском институте инженеров транспорта (МИИТе), который будущий митрополит оставил, отучившись три года, чтобы получить высшее духовное образование в Московской Духовной академии, что в Троице-Сергиевой Лавре.

Наша альма матер была известна в социалистические времена некоей видимостью свободы мнений, что иногда позволялась студентам во времена министров МПС: Кагановича, Ковалева, Бещева. Министры, каждый по-своему, любили наш (точнее, свой) МИИТ, и громких скандалов на политической и религиозной почве у нас в институте не было. Тем не менее студенты, склонные к литературному творчеству, распространяли свои «самиздатовские» былины о наших героических однокашниках, выбравших себе неординарные и отнюдь не железнодорожные пути в жизни. В числе героев этих былин был и студент Костя Нечаев. В мои годы никто уже толком не помнил, что совершил он, чем прославился, но победы его духа над плотью наиболее известных институтских фискалов и скалозубов дошли в вольном изложении и до нас, выпускников начала семидесятых. Когда я впоследствии пересказывал содержание этих былин митрополиту, он смеялся до слез, вспоминая нашего вечного полковника Белоконя с военной кафедры, по прозвищу «Белая Лошадь», непримиримого борца с нашими бородами, который и студента Нечаева в свое время пытался остричь и побрить под угрозой неминуемого отчисления из института. Узнал он в эпосе и двух своих сокурсников-«стукачей», которые в мое время в качестве кураторов являлись уже профессиональными «душителями и гонителями», за что и были презираемы и ненавидимы всей студенческой братией.

По тем временам, я достаточно рано пришел вЦерковь, мне было лет 17–18. Сделав свой выбор, я регулярно посещал службы в Богоявленском соборе в Елохове, и, год за годом, буквально пробивался на Пасхальную Патриаршую службу, на которую выпрашивал пригласительный у старосты храма добрейшего Николая Семеновича Капчука... В результате, благодаря слаженным действиям «компетентных» и общественных органов, в моем «досье» (личном деле) появилась пометка (прямым текстом или условным значком – неважно): «посещаетцерковь».

Не буду сейчас рассказывать, какие последствия имела эта пометка в моей личной жизни, и сколь быстро превратился я из «подающего большие надежды» молодого ученого, внука советского генерала, в «закоренелого отщепенца общества» (и это были отнюдь не самые крепкие слова, которыми «клеймили» меня в те годы). Речь не обо мне, просто я хочу, чтобы читатель представил себе на моем примере еще более тяжелые обстоятельства, при которых привелось состояться будущему митрополиту Питириму, а с ним я начал общаться именно в те, жестокие для нас, годы. Это были целебные для моей души общения. То в Елоховском храме, то в Троице-Сергиевой Лавре, куда я зачастил, изучая древнерусскую живопись, нельзя было не обратить внимания на иконописной красоты человека в простом монашеском облачении, который, углубившись в себя, молча разговаривал с иконами. Будь то храм или музей в Лавре – он мог стоять перед заговорившей с ним иконой столько времени, сколько я вообще находился в этом храме или музее. Я раз за разом не решался остановиться рядом – послушать (не дай Бог, подслушать!) этот удивительный разговор иконы и человека, с которым я совсем недавно стал робко здороваться. Но всё же однажды я решился. Собрав воедино все свои тогдашние познания в иконописи, я остановился рядом и одним махом выпалил ему все свои предположения о возрасте, месте написания и проблемах реставрации, как я сказал тогда, «данного иконописного памятника». Ответом было молчание. Я, родив еще несколько глубокомысленных фраз, что называется, стушевался, но тут, неожиданно для самого себя, вслух произнес слова великого знатока и философа русской иконы – князяЕвгения Трубецкогоо том, что икона заговорит не с каждым, и такую честь надо заслужить... И вдруг монах (вскоре, на праздничной службе в Елохове, я узнал, что он уже тогда был архиереем) обернулся ко мне и долго-долго увлеченно рассказывал об этой иконе. Так началось наше знакомство. И в последнюю нашу встречу – это было незадолго до смерти Владыки – мы тоже говорили об иконах. Но между этими двумя беседами прошло более тридцати пяти лет нашего изучения Иконы – этого величайшего творения духа русского человека, за весь XX век самого значительного мирового открытия в области искусств. И такой разговор между нами не может быть закончен, для меня он продолжается до сих пор...

Хочу со всей ответственностью сказать, что митрополит Питирим был одним из лучших, глубочайших специалистов по древнерусскому искусству, хотя никогда этого не афишировал. Он составил в течение полувека и оставил Церкви выдающееся собрание древних икон, основная часть которого находилась на Погодинской улице в Издательском отделе Московской Патриархии, когда он этот отдел возглавлял. Многолетний подвижнический труд митрополита достоин того, чтобы его собрание, как единое целое, вновь предстало перед глазами почитателей и знатоков древнерусской живописи. Хотелось бы также снова увидеть и его удивительную нотную библиотеку церковного пения, и государственного значения коллекцию рисунков, икон и письменных источников на бересте, начиная с IX века.

Наверное, не было в московских краях ни одной значительной выставки современной иконописи, не говоря уже об экспозициях старонаписанных икон, чтобы митрополит не открывал ее или не присутствовал там в качестве всегда и всем нужного доброжелательного советчика, консультанта, эксперта и т. д. В скольких храмах и монастырях он побывал по всей России и за ее рубежами, чтобы помочь дельным советом, своими энциклопедическими знаниями, своим огромным опытом, т. е. в конечном счете соработничеством при возрождении православных святынь, их иконописного убранства, самого церковного духа – никакому учету, кроме Небесного, не поддается! А его частные, абсолютно бескорыстные консультации! А его просветительская книгоиздательская деятельность в области церковного искусствоведения! – Всюду восклицательные знаки, и никаких других знаков препинания поставить здесь я не могу! Помню, как в октябре 1999 года он в крайне тяжелый для него период жизни, будучи больным, приехал на открытие устроенной мной выставки иконописи в библиотеку им. Боголюбова. Ведь даже говорил он тогда с трудом, но всё же произнес теплое, не дежурное приветственное слово...

Всё вышесказанное означает, что митрополит являлся не только глубочайшим теоретиком иконы, но и признанным ее знатоком и собирателем. Вообще, если святого благоверного князя Даниила Московского мы называем «собирателем земель Русских», то, нисколько не претендуя на сравнение масштабов личностей, Владыку Питирима можно смело назвать «собирателем Русской церковной старины». Но собирателем с менее счастливой судьбой...

Митрополит Питирим и российская словесность... Не припомню ни одной нашей встречи с Владыкой, где бы не заходил разговор о поэзии, о литературе вообще, об отечественной книге в частности. Он был редчайшим в наше суетное время знатоком литературы, книжником, известным и желанным покупателем во всех букинистических лавках Москвы (любимая улица – Кузнецкий мост), немало знакомый букинистам многих других городов и стран. «Сначала в храм, потом к букинистам», – говорил он встречавшим его на вокзале знакомым.

Владыка рассказывал мне, как в голодное послевоенное время он обменял однажды у букиниста свои только что полученные продовольственные карточки на редкую книгу о последних временах Римской Империи и, прочитав в ней через две недели описание пира у известного римского гурмана Лукулла, упал в голодный обморок. Очнувшись, он записал в своей памятной тетради: надо смирять плоть ежедневным чтением книги «О вкусной и здоровой пище». Но такое деланье оказалось не под силу ни ему, ни даже самым аскетичным из его товарищей-семинаристов.

Митрополит обладал редким даром – он умел доброй улыбкой, шуткой инициировать в собеседнике желание поговорить о самых серьезных, жизненно важных для последнего вещах. Например, в 2002 году я подарил ему недавно вышедшую книгу моих стихов «Вера... Любовь». Владыка обещал ее внимательно прочитать и при следующей встрече сказал мне, что стихи ему настолько нравятся, что книгу он положил на стул рядом со своей кроватью и каждый вечер перед сном читает из нее два-три стихотворения... Он ожидал моей реакции, и мне кажется, что я его не разочаровал: «Владыка, – ответил я, – Вы принимаете мои стихи, как снотворное?..» Мы посмеялись и, поскольку он отрицал факт убаюкивающего воздействия на него моих стихов, я, заметив лучики в его глазах, заявил, что сегодня же перед сном проверю искренность его слов, прочитав свои стихи самому себе. (Надо сказать, что я действительно целую неделю поступал именно таким образом, впав в полную бессонницу...)

Вскоре после нашего разговора митрополит Питирим представил мою книгу на знаменитой книжной ярмарке в Лейпциге, чем и расставил, к моей радости, точки над «i» в ее оценке, дал мне стимул и напутствие для дальнейшей работы.

Я вспоминаю, что в 1991 году, когда я готовился провести на Большой спортивной арене стадиона «Лужники» Первую Международную благотворительную акцию «Храм Христа Спасителя», мне очень важно было получить благословение Владыки в качестве одного из самых уважаемых иерархов Русской Православной Церкви. И я официально, что называется «не по блату», записался к нему на прием в Издательском отделе, объяснив секретарше цель своего визита. Когда я вошел в кабинет Владыки, настроившись на серьезный разговор, в костюме и при галстуке, он столь же серьезно выслушал меня, сказав: «Ну, раз Святейший благословил, мне остается только подчиниться». Он уже взял ручку, чтобы подписать мое прошение, но вдруг поднялся из-за своего широкого стола, перешел к небольшому письменному столику слева от двери и, посмотрев на мою тогдашнюю шевелюру, спросил: «Слушай, а что это ты сегодня такой волосатый?» Сразу же исчезло напряжение и я, как всегда при наших встречах, с удовольствием отшутился. Посмотрев на его волосы, еще более густые и длинные, чем у меня, я сказал: «Владыка, так и Вы – не безволосы. Вы, наверно, долго ждали моего визита. Я в этом смысле – всего лишь эпигон... Подражая Вам и готовясь к нашей встрече, я тоже растил волосы для лучшего взаимопонимания между нами». После этой успокоительной для нервов процедуры, митрополит почти два часа расспрашивал меня о проблемах проведения столь крупномасштабной акции по воссозданию Храма Христа Спасителя. Я рассказывал о том, насколько неадекватно реагировало в то голодное время наше общество на строительство новых храмов, а тем более такого дорогостоящего, как главный Храм России.

О многом расспрашивал меня в тот день Владыка. И я понял, сколь глубоко разбирается митрополит во всех «технических деталях и дипломатических тонкостях», связанных со строительством Храма... В конце встречи митрополит встал, молча пожал мне руку, подошел к столу и, взяв первую попавшуюся на глаза открытку, написал мне слова своего благословения: «Бог да благословит жертвователей на храм, а собирателей да умудрит употребить пожертвования во благо».

Еще он сказал тогда, чтобы я держал его в курсе дел на всех этапах проведения акции, и что он готов нас духовно окормлять. И в дальнейшем он это обещание выполнил. 23–25 августа 1991 года, через день после провала печально известного путча, на Большой спортивной арене стадиона «Лужники» была проведена самая крупная в истории России духовная акция. Она положила начало не только воссозданию самого Храма Христа Спасителя, но и во многом способствовала тем кардинальным переменам в общественном сознании, что преобразили лицо еще недавно атеистической России.

Нужно сказать, что за время почти тридцатипятилетнего знакомства с Владыкой я не раз удивлялся тому, какое огромное количество людей он пропускает сквозь свою жизнь. Сколько просителей, знакомых, коллег жаждали его участия в их планах, проектах, жизненных ситуациях!.. Его личное присутствие в каком-либо деле, благословение или просто благожелательное отношение каждый раз были «знаком качества», весомой для окружающих «гарантией успеха» тому или иному начинанию, процессу, мероприятию... Будь то благотворительная организация или церковный хор, общественное собрание или редакционный совет издательства – польза от присутствия там Владыки не вызывала сомнения.

Благодарно вспоминаю Владыку, в трудные годы издававшего «Журнал Московской Патриархии», который являлся тогда единственным в России церковным журналом и был для нас «светом в окошке», надеждой на лучшее будущее. Сотни книг и журналов, изданных и отредактированных митрополитом – целая библиотека... Если кто-нибудь когда-нибудь соберет их воедино, то вместе с его записками, черновиками, письмами получится крупнейший библиотечный исторический фонд, где даже одни только источниковеды смогут написать множество рефератов, статей и диссертаций.

Как хочется присутствовать на открытии такой библиотеки. А личная библиотека Владыки?! Книги с его пометками, сносками, замечаниями. Какая судьба ждет эти воистину драгоценные книги? Будем надеяться на лучшее, ведь буквально до последних дней своей жизни Владыка сохранял свою приверженность к достойной книге. Помню, как за семь месяцев до его смерти, весной 2003 года, мы встретились на общем собрании Российской Академии естественных наук в МГУ. В перерыве оба, конечно же, оказались у столов с разложенными на них для продажи книгами. Мне посчастливилось купить последнюю оставшуюся редкую книгу по истории христианских церквей. Эта книга в моих руках не осталась незамеченной Владыкой. «Где ты ее купил?» – спросил он, извлекая из кармана подрясника кошелек. «Да она там была послед...» – недоговорил фразу я и тут же подарил эту книгу Владыке. Надо было видеть его счастливую улыбку. Этой улыбкой счастлив и я. Этой по-детски трогательной его улыбкой...

А за несколько месяцев до этого он сделал мне куда более дорогой подарок. Мы встретились в его кабинете в Глазовском переулке, дом 5, где он последние годы, почти в домашних условиях, принимал желавших его видеть, а их год от года становилось всё меньше. Разговор зашел об истории моей семьи и, в частности, о моем прадеде Викторе Горбунове, который был хотя и внебрачным, но признанным сыном Николая Ивановича Тютчева, старшего брата великого поэта. Я рассказывал, как в 1942 году в Сталинграде прямым попаданием авиабомбы был уничтожен и он сам, и дом, где он жил, и всё, что находилось вокруг. «Это какой Горбунов? Не книжник ли?» – вдруг спросил Владыка, до этого слушавший меня, по своему обыкновению, с закрытыми глазами. Я на несколько мгновений онемел, связывая в уме цепь событий. «Да, да! Он был книжником-букинистом, в его доме была букинистическая лавка. Он, по рассказам моей бабушки, был известным знатоком старой книги, многолетним ее собирателем. Если бы не война, после него осталось бы много редчайших книг, несколько из них были первопечатными ...». Я перечислил названия этих книг – у бабушки была прекрасная память. Одно только многотомное первоиздание «Житий святых»Димитрия Ростовскогоприводило в трепет. А рукописная копия «Повести временных лет» Нестора Летописца с гравюрами неизвестного русского художника средних веков. А переплетенные в книгу страницы авторских дополнений к «Домострою» опального монаха Сильвестра?! В этот момент Владыка открыл глаза: «Так вот, когда я еще ходил по букинистам, я видел на некоторых книгах экслибрис твоего прадеда. Помню, это были далеко не рядовые книги, это были книги на ценителя... поищи их, может быть, тебе повезет. Дай объявление в газетах. А вдруг...» – сказал Владыка и снова ушел в себя. Я не знал тогда, что он смертельно болен, ведь он выдавал свою болезнь за возрастное недомогание. Я не догадывался, через какую боль он слушает меня, не понимал, как дорога ему сейчас буквально каждая минута жизни, и отнял у него еще минут тридцать-сорок. Воистину,дорогойподарок сделал он мне в тот день...

Немногие знают, но Владыка и сам был поэтом, причем весьма незаурядным. Лет тридцать тому назад мы с ним придумали такую игру: он читал мне наизусть стихи поэтов, как известные, так и забытые, а я по стилю должен был определить, кто их написал. Наибольшие трудности с определением авторства вызывали у меня стихи, о которых он, видя мое замешательство, говорил: «Это написал поэт Константин Нечаев столько-то лет тому назад». В итоге, какие бы стихи он ни прочитал, хотя бы даже «Мой дядя самых честных правил...», я говорил, что их написал Константин Нечаев. А какое бы свое стихотворение ни прочитал, в свою очередь, я, он утверждал, что его написал А. С. Пушкин. Но шутка у нас всегда была поводом к серьезному разговору.

Владыка печально размышлял о том, что тот непомерный груз общественных забот, который он добровольно взвалил на себя, особенно в конце 80-х – начале 90-х годов, почти не оставляет ему времени для занятий творчеством. «Как ты думаешь, возможно ли весь день заниматься, скажем, проектом по реконструкции улицы Герцена, встречаться с бесконечным количеством чиновников, бизнесменов и т. д., а вечером писать стихи о высоком призвании человека? Или с девяти утра до восьми вечера переезжать с одного совещания на другое, а потом с головной болью садиться за мемуары?» «А зачем Вам нужны все эти немыслимые тяготы?» – спрашивал я. «Меня уговорили...» – с горечью отвечал Владыка...

В результате нескончаемые общественные дела и неизбежно связанные с ними хронические стрессы привели митрополита Питирима в последние годы жизни к осознанию необходимости его личного покаяния.

Когда говорят, что вся Россия совокупно должна покаяться в своих прошлых, да и нынешних грехах, мне становится не по себе... Что это – очередной фарс, который, как известно, приходит на смену трагедии? Кому и в каких целях нужна эта затянувшаясяневозможность?! Истинное покаяние бывает только личным, сугубо индивидуальным. Когда каждый из нас отойдет ко Господу и настанет время отвечать за свои грехи, мы предстанем перед Ним не всем Государством в целом, не в составе какой-либо политической партии, попечительского или общественного совета, а в исполненном отчаянья для грешных и надежды для праведных одиночестве. Мы не раз обсуждали эту тему с Владыкой, размышляя о глубине иконописного сюжета «Страшный суд»... Ведь на этой иконе, если только она написана в своем изначальном духовном замысле и хорошим иконописцем, нет ни одной повторяющейся во всех деталях позы, как отверженных Богом, так и спасенных. Вот она – индивидуальность человеческого греха или праведности...

Ненастный, простуженный вечер февраля 1999 года. С неба падают снег с дождем, на улице ветер, лужи. Приемная настоятеля Высоко-Петровского монастыря о. Иоанна. Я засиделся у него, так как ехать в этакую непогоду по городу было выше моих сил. Вдруг оживает дверной звонок – кто-то пришел. Охранник спускается на первый этаж к дверям выяснить, кто этот поздний гость. Через минуту страж возвращается и сообщает о. Иоанну, что его желает видеть «какой-то монах, весь промокший, назвавшийся митрополитом Питиримом». Настоятель в полном недоумении, взволнованный неожиданным визитом, поспешил вниз и открыл дверь. У входа действительно стоял митрополит Питирим. Вода стекала с его скуфьи и рясы, на нем не было ни одной сухой нитки. «Владыка, что с Вами?! Что случилось?!» – спрашивал о. Иоанн, помогая митрополиту подняться в приемную. «Я – в покаянии, – был ответ. – Обхожу потихоньку пешим порядком монастыри, прошу прощения, если перед кем согрешил». Мы помогли Владыке снять рясу, о. Иоанн дал ему полотенце, охранник заварил чай. Владыка с о. Иоанном прошли в кабинет, а я, чтобы не смущать своим присутствием Владыку, откланялся и в смятении чувств уехал переживать эту встречу. В чем повинился митрополит о. Иоанну, за какие свои грехи просил прощения – мне неизвестно, ибо мы никогда в дальнейшем не касались этой темы ни с тем, ни с другим. Как сказал когда-то мой поэтический учитель Михаил Аркадьевич Светлов: «Счастье поэта должно быть всеобщим, а несчастье обязательно конспиративным».

Чем глубже человек, тем острее переживает он не только свои личные душевные раны, но и раны тех, кого он сам опечалил, не понял, обидел, в нашей далеко не ласковой жизни. С годами эти переживания накапливаются, заставляют искать исповедальных встреч с теми, мимо кого раньше прошел, не оглядываясь.

СвятительТихон Задонскийписал: «Мир любит отводить от пути истинного, но никогда не приведет к цели; умеет возбудить жажду, но не может насытить души; всё обещает, но под конец, большей частью, сам всё отнимает». Нет, митрополит Питирим не потерял «пути истинного», но слишком велики и невосполнимы были его потери на этом пути. Это чувствовалось, как чувствовалось и то, что уже тогда, в конце девяностых годов, он начал собираться в другую, неведомую всем нам дорогу... Онпрощалсяи просилпрощения. Недаром, в русском языке два эти слова имеют общее происхождение – от слова «простой», то есть порожний, пустой, ничем не занятый, сам по себе (Владимир Даль. Толковый словарь). И если «прощанье» – это последнее свиданье перед расставаньем, то «прощенье» – это отпущенье вины ближним, начало освобождения от вины перед Господом. Прощать, простить – делать простым (свободным) от греха, примириться сердцем. Именно к такой простоте, как я понимаю, и стремился митрополит, прощаясь со всеми нами.

Помню, как однажды Владыка сказал мне в беседе о нынешних нравах: «Ничего у нас по простоте не делается, всё – в обход, всё – с подковыркой. Скучные отношения...» – «Скажите, Владыка, а был ли в обозримом Вами прошлом человек, из числа сильных мира сего, в искреннее раскаянье которого Вы не смогли бы поверить, доживи он до наших дней? Ну, скажем, Берия или Хрущев, погубивший храмов на Руси больше, чем кто-либо за всю ее историю...» – спросил я. Митрополит задумался на минуту, а потом, как бы откуда-то издалека, ответил: «Да, пожалуй, такой человек был. Он в 60-е – 80-е годы нынешнего века являлся Уполномоченным Совета по делам религий. Это был страшный человек, зверь. Его подпись – А. А. Трушин – стояла под самыми жестокими в отношении к Русской Православной Церкви документами. И какими только подлыми приемами он ни пользовался, чтобы закрыть, «на законном основании», как можно больше церквей, ограбить их в «государственных интересах», включить наиболее уважаемых священников и прихожан в группу «С. О.» – социально-опасных элементов, со всеми вытекающими отсюда последствиями... Система «удушения церковников» была налажена и работала, как конвейер. Но только конвейер – наоборот. На входе: работающий храм, благополучный приход, а на выходе: всё, что было единым целым, разобрано до последнего винтика. К примеру, умирает приходской священник, нужно быстро, в установленный тем же самым Советом срок, найти и утвердить по инстанциям нового настоятеля храма, подписать с ним договор. От приходского совета под договором должны были стоять четыре подписи – старосты, пом. старосты, казначея и председателя ревизионной комиссии. Затем нужно было получить на руки указ правящего архиерея, который в свою очередь утверждался Уполномоченным Совета по делам религий. Нужно ли говорить, что если хотя бы одной подписи от приходского совета под договором не хватало, то вопрос о назначении священника закрывался сам собой, после чего закрывался и сам храм. Вот и представь себе, – продолжил Владыка, – сколько инструментов было у Уполномоченного, чтобы организовать недобор подписей под договором в тот предельный или смертельный для храма срок. При всем при том властями совместно с Уполномоченным велась неустанная работа по дискредитации, принижению статуса духовенства в целом. Тот же самый, с трудом избранный на приход священник становился всего лишь нанятым лицом для строго обозначенной в договоре деятельности. «Шаг вправо, шаг влево – побег» и последующая неминуемая кара. У правящего архиерея Уполномоченный постоянно требовал формальных и неформальных сведений о жизни приходов его епархии, в том числе и о личной жизни священников, добиваясь компромата, подача которого делала управляемыми и архиерея и его клириков. Скольких рядовых священников спасли иерархи нашей Церкви, прикрыв, что называется, собой дышавшие адским пламенем амбразуры силовых органов... Приходилось откупаться какими-то малозначительными сведениями, порой специально придумывая разные бытовые ситуации.

Помню, как признался мне в те времена один мой однокашник по духовной Академии, архиерей: «Слезно прошу некоторых своих отцов, в том числе и в монашестве пребывающих: ну, расскажите, присочините о себе что-нибудь эдакое,клубничное,чтобы, как кость, можно было бросить ненасытному Уполномоченному, замучил меня совсем!» Воистину, как сказано в Евангелии,кто потеряет душу свою ради Меня, тот сбережет ее(Лк.9:24).

Вот в такие игры приходилось нам играть, друг мой, чтобы сохранить храмы и монастыри, а в них многострадальную церковность нашу. Много приходилось нам тогда писать различных бумаг, но здесь моя совесть спокойна, я знаю, с какой целью я их писал, за что и за кого боролся. Теперь вотлучшие перьяжелтой прессы борются со мной, тоже, наверное, знают, за что борются – «по Сеньке и шапка». Адепты «второй древнейшей», что с них взять. Хотел бы я вспомнить хоть одну опубликованную до середины восьмидесятых статью в защиту какого-либо церковного прихода, но что-то не припомню. Такие слова, как «храм Божий», «обитель Христа», в те времена вообще вышли из литературного употребления. Сейчас эти слова возвратились, но вернется ли прежний Храм, вот в чем вопрос?! Ты мне когда-то читал свое стихотворение «Российский храм», напомни мне его, и хватит на сегодня воспоминаний, слишком болезненное это занятие». Я прочитал:

«Доколе терплю вам?»

(Мф.17:17)

В глухой деревушке стоит на погосте

Российский истерзанный храм –

Унижен людьми и изъеден коростой,

Открыт всем снегам и ветрам.

Отверстая рана в проломленной кровле –

Разбойный кистень бил в висок!

И тянется к небу с немой колокольни

Березовый тонкий росток.

Под куполом ветер листает страницы

Из книги прочитанных лет,

И знаменем красным на землю ложится

Пожара далекого свет...

И вопли толпы озверевших вандалов

Тревожат святые места,

И сабель клинки, как змеиные жала,

Пронзают иконы Христа...

Вот кто-то забрался на звонницу ловко,

И плачут старухи, крестясь...

Тугою петлей затянулась веревка,

И колокол падает в грязь...

Крещеные люди идут брат на брата,

Рассвет алой кровью заплыл...

В священников залпом стреляют солдаты –

И хохот у свежих могил...

А рядом поэты слагают былины

Об этой кровавой заре...

И всюду руины, руины, руины,

И конский навоз в алтаре.

В глухой деревушке стоит на погосте

Российский истерзанный Храм –

Безвинная жертва кощунственной злости –

Источник любви и добра.

А мы – те, что света у Бога просили, –

Поймем ли, вставая с колен:

Без этого Храма не быть и России!..

Вдвоем – или жизнь, или тлен.

«Ну, и как ты думаешь, – спросил Владыка, – поймем или не поймем?» – «Я думаю так, как написал, – ответил я, – с колен мы еще не встали и вставать будем очень долго... В общем, я думаю, что судьба наша, как нации, еще далеко не решена. Там, на Небе, всё еще ждут результатов нашегоплебисцита поколений,и каждый голос имеет значение».

«Ладно, – сказал Владыка, – твой голос мне понятен, продолжайголосоватьсвоими стихами, да и благотворительностью, что тоже дело не последнее. Кстати, о благотворительности... Какие-то сказочные, искаженные формы она принимает в нашем царстве-государстве... Казалось бы, что может быть чище, достойнее цели – помочь детям, больным, малоимущим... Так – в идеале, а на практике получается, что это они помогают нашим псевдоблаготворителям прокормить и недурно обеспечить самих себя. В Америке, например, за такие «сказки» сажают в тюрьму и надолго. А у нас – зарегистрировал благотворительную организацию, устроил шумную презентацию, получил «Паспорт благотворителя» – и собирай себе повсюду средства, сколько сил и связей хватит. Для солидности потребны опять-таки «сказочные» декорации: шикарный офис, лимузин, персонал, охрана и т. д. и т. п. Хорошо, если на уставные цели останется процентов десять-двадцать от привлеченных средств... Понятно, что всё это компрометирует идею благотворительности, выхолащивает ее. Вот занимательные сюжеты из моего личного опыта.

С тех пор, как я учредил свой Благотворительный фонд «Белый город», столько разных «филантропов» ко мнеподъезжало– не счесть... Сколько сомнительных деловых предложений поступило от, казалось бы, порядочных людей... До того дошло, что я вынужден был постоянно консультироваться у юристов, экономистов, законодателей, чтобы аргументировано отказывать алчущим договора о совместной деятельности с моим Фондом. Ведь просто отказать нельзя – смертельная обида, интриги, доносы... Например, приходит ко мне один муниципальный руководитель и говорит: «Собираюсь в скором времени выходить на пенсию, надо бы, как это все сейчас делают, обеспечить старость. Есть возможность выкупить или арендовать у города, под солидный благотворительный фонд, детский парк с несколькими старыми зданьями, которым, что называется, цены не будет, если их отремонтировать. Вот я и решил, на правах старого знакомого, вместе с вами поднять это дело. Конечно, нужно будет кое с кем поделиться прибылью, но у меня уже есть инвесторы, которые готовы оплатить все расходы. Они собираются построить на территории парка спортивно-развлекательный комплекс, гостиницу, казино и т. д. Мы вмешиваться в их дела в дальнейшем не будем. Они предлагают два варианта: либо сразу выдать нам всю сумму отступного, либо регулярно выплачивать нам стоимость субаренды. И всё это, разумеется, наличными. Речь идет об очень больших деньгах, и действовать надо энергично, в смысле бумаг, исходящих от вас, ведь есть и другие претенденты. Но аукцион, естественно, выиграем мы! Что скажете?» Показываю ему свои уставные документы. Объясняю, что строительство казино не входит в сферу деятельности церковного фонда и что, вообще, в детском парке должны играть дети, а не взрослые, тем более – в азартные игры. Пытаюсь что-то объяснить ему, как священник; в ответ – стеклянные глаза и полное непонимание. Больше он ко мне не приходил и на моих службах в храме, в Брюсовом переулке, тоже не появлялся. А в парке этом – я недавно проезжал мимо – полным ходом идет какое-то крупномасштабное строительство, думаю, что отнюдь не детских площадок... Или такой случай. Явился ко мне один известный народный депутат, постоянно выступающий в Думе по вопросам милосердия и благотворительности. Говорит с лучезарной улыбкой, что есть возможность получить из-за рубежа крупную гуманитарную помощь в виде лекарств повышенного спроса, медицинского оборудования, кресел для инвалидов и т. д. В общем объеме – полностью загруженный огромный транспортный самолет «Боинг». Стоимость груза – десятки миллионов долларов. Поступило предложение от российских организаторов этой помощи – оформить ее получение на мой Фонд. Мне предлагается десять процентов от рыночной стоимости всего заявленного в таможенной декларации, причем выплата – сразу по получении этой помощи и, конечно же, наличными, из рук в руки. Остальное –прибыльорганизаторов этой «бескорыстной» акции. Они же, на основании будущего договора о совместной деятельности, возьмут на себя юридическое сопровождение всей операции. Выслушал я «народного избранника», а сам сижу и думаю: «Чем заслужил я такое оскорбление, где взять силы для смирения, как не выйти из себя, не взорваться... Объяснять ему что-либо – бесполезно. Передо мной – обыкновенный уголовник, обманувший и своих избирателей и коллег-депутатов, да и меня тоже, иначе бы он здесь не сидел, не унижал бы меня своим предложением. Как поступить?..» Вдруг вспомнились слова преподобногоИоанна Лествичника: «Признак смирения – радостное перенесение уничижений». И я внутренне улыбнулся... Говорю депутату с серьезным выражением лица: «Благодарю за лестное мнение обо мне, а когда я должен дать ответ?» Он восклицает: «Желательно – вчера!» «Ну, что ж, – отвечаю я, – подождите минут десять, я должен пойти позвонить, ну вы меня понимаете...» Депутат рассыпался соловьиными трелями и сказал, что будет ждать моего ответа хоть до утра. Я прикрыл дверь и, никому ничего не сказав, вышел на улицу, вызвал машину, отключил мобильный телефон и уехал к себе в Иосифо-Волоцкий монастырь. Несколько суток я был без телефонной связи, но зато раз и навсегда избавился от общения с этим «уважаемым» депутатом. Как мне потом сообщили, он действительно сидел у меня почти до утра, непрерывно терзая свой мобильник, пока тот не разрядился. А параллельно, что называется,разрядилсяи я. Улыбаться – так улыбаться!»

* * *

Наступил XXI век, тихо, без особого шума, захлопнулся календарь его безумного предшественника. За новыми делами и заботами постепенно стали забываться нестроения последнего десятилетия. Жизнь продолжалась. Митрополит Питирим вновь активно участвовал в международных контактах Русской Православной Церкви, выполнял ответственные поручения Святейшего Патриарха, Священного Синода.

В конце января 2002 года Владыка вернулся из Ватикана после встречи с Папой Римским Иоанном Павлом II. Я приехал повидать митрополита и рассказал ему о подготовке и проведении десятых юбилейных Международных Рождественских образовательных Чтений; о том, каким важнейшим событием стали они для Церкви и общества. Я рассказал о тех невидимых миру трудах, что положили за эти годы сотрудники Отдела религиозного образования и катехизации Московского Патриархата для того, чтобы в Кремлевском Дворце в одночасье собрались лучшие ученые, педагоги, деятели культуры, объединенные одной общей целью – Торжества Православия. Я рассказывал о том, какое огромное количество гостей прибыло на юбилейные Чтения, сколько человеческого тепла, доброты привнесли они в наше общее дело. По сути, я рассказывал Владыке о том, что, несмотря на многиекораблекрушениянашей жизни, мы плывем по ней в общем-то не зря... С особым вниманием слушал меня в тот день Владыка. Сейчас, вспоминая «необщее», сосредоточенное выражение его лица, я догадываюсь, что во время моего рассказа он, вольно или невольно, подводил итоги собственной жизни, думал о своем участии во многих событиях, обстоятельствах церковной летописи.

«Да, Рождественские Чтения – это глыба... – продолжил мой рассказ митрополит. – Она сдвинулась с места, набирает скорость и управлять ей становится непросто. Многих и многих на своем пути заставит она шевелиться, оставить привычные, поросшие мхами позиции, но некоторых и раздавит морально всей своей массой. Причем последние даже не заметят этого или сделают вид, что не замечают своей ущербности. Ведь сколько же штатных общественников, неутомимыхсеятелейипоборниковстараются хоть одним пальцем, да подержаться за глыбу Чтений перед фото- и телекамерами!.. Как всегда, одни делают хорошее крупное дело, другие «скромно» трубят об этом на весь белый свет. Я включил на днях какую-то новостную телепрограмму и услышал комментарии на тему юбилейных Чтений одного нашего записного оратора и пламенногоосветителядуховных закоулков общества. Общие фразы, беспомощная дидактика, неуместный сленг – вот и всё, чем «порадовал» он многомиллионную аудиторию. Неужели для столь ответственного выступления никого получше не сыскалось?! Воистину, как в старой церковной приговорке: «Не всякому диакону митрополитом быти"»...

Неожиданно для меня оказалось, что время близится к полуночи – мы беседовали более трех часов, как в лучшие годы. Уходя от Владыки, я чувствовал себя помолодевшим на несколько десятилетий – такой заряд юношеского интереса к жизни я от него получил, хотя это я был моложе Владыки на двадцать три года.

Так сложилась одна из моих последних встреч с митрополитом Питиримом. Сейчас я, конечно, не могу точно припомнить многих подробностей, нюансов многолетнего общения...

Думаю, что лучшее свойство памяти – это благодарность. В самом деле, ведь не количеством запомнившихся жизненных эпизодов, фактов, цифр и формул жива душа человека. Душа жива –качествомсвоегоархива,в первую очередь, добрыми поступками окружающих, да и своими собственными милосердными делами, конечно, тоже... Очевидно, что опыт добротолюбия распространяется меж нами по цепочке, постепенно стирая, счищая, соскребая многолетнюю коросту зла с наших душ. Таких цепочек добра очень много. Как наставляют нас подвижники благочестия, «милостыня совершается и помощью, и услугой, и заботою, и советом, и словом, и даже вздохом»... Сегодня, впитывая душой глубочайший смысл и лучезарную доброту этих слов, я задумываюсь о том, сколько таких цепочек, путей добра, открыл для нас митрополит Питирим, во скольких из них он был главным звеном, началом, с которого они «есть пошли».

В свое время студент Костя Нечаев ушел из МИИТа, чтобы стать священником, ученым-богословом. Почти через полвека митрополит Питирим вернулся в стены родного института, чтобы создать и возглавить там кафедру теологии, стать благоустроителем и настоятелем чуть ли не первого из открывшихся в современной России институтских храмов – храма во имя святителя Николая Мирликийского. Небесное покровительство Николая Угодника, одного из самых почитаемых на Руси святых, институтскому храму мне представляется вполне закономерным. Ведь святитель является одним из самых древних и наиболее известных благотворителей в истории христианства... И верится, что этому храму Богом предначертана особая судьба – собрать перед своими иконами, освященными митрополитом Питиримом, многих сегодняшних и будущих благотворителей, направить их труды во благо ближнему, воспитать их великодушными и сердобольными людьми. Такие качества издавна были в традициях Русской железнодорожной школы. Знаю это со времен юности, по рассказам моего деда, Ивана Васильевича Ивлиева, профессора МИИТа, дед которого, мой прапрадед, водил первые отечественные паровозы. А еще верится, что небольшой Никольский храм в моем МИИТе, как и вообще Храм в России – это навсегда. Что времена безверия окончательно ушли в прошлое и не вернутся больше никогда...

В последнюю нашу встречу я прочел Владыке такое свое стихотворение:

Страстотерпцы

Господи праведный! Бог милосердный!

Людям Твоим смертный грех отпусти:

Царь и царица, царевич, царевны

Были растерзаны здесь, на Руси!

Здесь, в православной стране, совершилось

Лютое зло, и народ наш молчал...

Тысячу лет Русь на храмы крестилась,

Верой спаслась от огня и меча.

Где ж эта вера была, где скрывалась

В те окаянные, страшные дни?!

Были и верные, их было мало –

Ныне с Тобой, Вседержитель, они.

Плачет Россия израненным сердцем,

Плачет о нас, наших дедах, отцах,

Плачут святые цари страстотерпцы –

Миро, как слезы, на их образах...

Царь всех простил – и убийц и пилатов,

Зло не умножил в Державе своей,

Светом Небес просиял, словно злато

На куполах православных церквей!

Словом любви он ответил насилью,

Праведной жертвой смиряя народ.

«Мы никогда не покинем Россию...» –

Письма царицы. Семнадцатый год.

«Оставь мне эти стихи, теперь долго не встретимся – в больницу ложусь,болячки лечить...»– с какой-то особенно грустной интонацией произнес Владыка. Потом он проводил меня и тихо-тихо прикрыл дверь.

Я не догадывался тогда, что это была последняя наша встреча.

* * *

Ну, что ж, видимо, пришло время перейти к самой печальной части этих воспоминаний.

4 ноября 2003 года. День празднования в честь Казанской иконы Божией Матери. Утром этого дня я узнал, что скончался митрополит Питирим.

В горькие вести трудно поверить сразу. Всё думаешь, а вдруг – ошибка, небыль... Наверно, защитный механизм срабатывает, чтоб сердце не отказало. Придя в себя от шока, я поехал в храм Воскресения словущего на Успенском Вражке, в родной храм Владыки, где он столько лет служил и с которым теперь прощался. День был рабочим, многие еще не знали о смерти Владыки, и в храме было немноголюдно. Помню, я долго стоял у стены, не решаясь приблизиться к гробу с телом Владыки, где всё выше и выше поднимался холмик из приносимых цветов. Наконец, я подошел к покойному со своим букетом. Лицо митрополита, как и положено умершему священнику, было покрыто воздухом (покровом), и я поцеловал его руку и Евангелие на груди. В этот момент у меня возникло ощущение, что я получил посмертное благословение Владыки, это чувство не оставляет меня и по сей день.

У православных людей чья-либо смерть в день большого церковного праздника всегда считалась знаком особой Господней милости к покойному. В такие дни блаженно отошли ко Господу многие и многие наши святые, праведники, благочестивые миряне. Митрополиту Питириму Всевышний судил отойти в мир иной в праздник Казанской иконы Божией Матери. Эта икона прославилась неисчислимым количеством чудес, но, начиная с 1579 года, года ее обретения во граде Казани, она стала известна прежде всего чудесами прозрения слепых. И смерть Владыки в этот день, надо полагать, не случайна, он и сам говорил тем, кто приходил к нему в больницу: «Я умру на Казанскую...» Наверное, такими смертями Господь дает нам еще одну возможность заметить и понять тоглавное,мимо чего мы беспечно проходим, пробегаем в суете наших, как всегда, неотложных дел...

На протяжении всего своего пастырского, а затем архипастырского служения священник Питирим занимался духовнымпросветительствомобщества, то есть лечением его от духовной слепоты. Спаситель, закрывая глаза таким светочам Церкви, каким был митрополит Питирим, открывает глаза тысячам других людей, которые –не знают, не разумеют, во тьме ходят...(Пс.81:5).

Возможно, именно этитысячи открывших глазалюдей и пришли в пятницу 7 ноября в Богоявленский кафедральный собор, чтобы проводить в последний путь митрополита Питирима. Святейший Патриарх Алексий, в сослужении высшего духовенства, отслужил заупокойную Литургию по усопшему. Во время прощального Слова Патриарха многие не могли сдержать своих слез. После отпевания было общее прощание с Владыкой, и мне вновь привелось приложиться к руке, благословение и пожатие которой были столь важны в моей жизни.

На Даниловское кладбище митрополита провожал такой длинный эскорт автомобилей с включенными фарами, что почти на всем пути следования: на Спартаковской и Старобасманной улицах, на Покровке, на Садовом Кольце, на Люсиновской улице остановилось движение. Водители машин на встречных полосах притормаживали, включали дальний свет и подавали протяжные звуковые сигналы – Москва прощалась с митрополитом Питиримом. На кладбище была отслужена заупокойная лития, и наступила самая трагическая минута, минута последнего прощания с покойным.

Потери близких – ночь души,

Стон замерзающего сердца...

Каких стихов ни напиши –

Душе и сердцу не согреться.

Служители кладбища говорили, что не припомнят такого стечения народа на похоронах, как в тот день. У продавщиц перед воротами раскупили все цветы и свечи, люди заполнили соседние дорожки и стояли в оградах соседних могил. К открытому гробу подходили всё новые и новые люди, целовали руку митрополита, и шли к семейной могиле Нечаевых. Я в третий раз получилпосмертное благословениеВладыки и ушел с площадки, где происходило отпевание. С трудом пробрался я к могиле, в которой упокоены родители митрополита и куда под молитвы собравшихся был опущен гроб с его телом. Вокруг лежал ранний снег, было холодно, но люди еще долго не расходились. Совсем рядом были могилы святых: блаженной Матроны, преподобного Аристоклия...

В удивительно светлом, благодатном месте нашел свой последний приют митрополит Питирим...

Писатель Вальтер Скотт сказал перед смертью: «В мире есть только одна Книга...» Все мы понимаем, какую Книгу он имел в виду. У Владыки эта Книга всегда лежала на рабочем столе, и закладкой к Ней была его жизнь. Помолимся об упокоении его души:

Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего митрополита Питирима, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная.

Евгений Ряпов, академик РАЕН, действительный член академии Российской литературы,

президент Клуба меценатов и благотворителей России