Да сотворит тебя Господь пастыря доброго, пастыря любящего,

пастыря попечительного и мудрого, пастыря, за овцы своя душу

положити готового.

Из напутствия новорукоположенному епископу Питириму

Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия I

Не скрою – заробел, когда сел за воспоминания. Заробел от того, что он – Личность! Уразумел: еще многое предстоит обдумать – почему так, а не иначе жил этот наш замечательный современник. В итоге пока на бумагу легли немногие сценки-эпизоды.

У гроба...

2003 год, 4 ноября. Траурный день. Его не стало после 77 лет жизни. Позади почти 30 лет моего знакомства с ним и даже некоторые совместные заботы. Прощался я с почившим Владыкой в том храме, где он служил 31 год по личному наказу-благословению Патриарха Пимена. Эта небольшаяцерковьВоскресения словущего на Успенском Вражке живет в несуетном окружении нескольких старинных проулков и скверика, откуда, правда, рукой подать до всегда нервно-взбудораженной Тверской улицы, в том месте, где располагался в царские времена дворец губернаторов, затем Моссовет, а ныне мэрия, напротив которой памятник основателю Москвы.

Подгадал придти на последний земной поклон в тот час, когда вокруг гроба сплотились в горестной печали совсем немного прихожан, просто одетые и со скромными по их достатку цветами и свечами. Сразу приметил среди них несколько молодых лиц. Легкий церковный сумрак, взыскующе всматривающиеся в тебя с иконостаса, со сводов и стен иконные лики, волны ладана и кадильного дыма, молитвенные распевы с клироса и негромкий, выразительный голос священника с частым повтором молений «Господи, помилуй...», и смиренные и одновременно нескрываемо благодарные Владыке прихожане... а еще добавляла душевной грусти позаоконная осенняя тишина.

Всё это настраивало на особую – умиротворяющую – благоговейность.

Тогда невольно пришли размышления: он оставил – и не только нашему, как предчувствую, поколению – пример превелико благочестивого служения Богу, Отечеству и соотечественникам. Не зря народом рождена в веках пословица: если Бог любовью наставит, то и доброго пастыря приставит.

Мне всё думалось, у ног его стоя: даже то, конечно же, неполное из жизни Владыки, что довелось мне узнать в годы нашего знакомства, поражает. Многим, но прежде всего: соединением подвижничества, желания не только проповедовать, но и творить, мудрости, многогранности запросов и увлечений, превеликого многопознания в религиозных и светских науках истории и философии, а еще ненарочитой простоты в общении при строгости в оценках того, что он не принимал при всем своем великодушии, то есть не поступался священными для себя принципами.

С чего же начиналось мое общение с ним?

По решению ЦК КПСС

1977 год. Скажу так: веления судьбы, которые объединили Владыку Питирима и аз, грешного, неисповедимы. Стал я директором тогда прославленного и к тому же самого крупного, пожалуй, во всем мире, специализированного на классике издательства «Художественная литература» («ИХЛ»). И именно по его значимости в обществе и связала меня судьба с досточтимым Владыкой.

В первый же день своей работы прочитал предписание от ЦК КПСС, тогда правящей партии: ИХЛ, оказывается, является ни для кого не обнародованным посредником между издательством Патриархии и государственной полиграфией. Догадался: таков хитроумный запрет церковникам на прямое общение с типографиями. Умысел партбонз, в общем, зряшный, всего лишь перестраховочный. И в самом деле – чем грозит-то непосредственное общение одних с другими? Неужто быть трещинам в державном фундаменте от того, что кому-то по церковным праздникам приносят поздравления?

Так или иначе, а я отныне почти на 10 лет был обогащен чтением сигнальных экземпляров «Журнала Московской Патриархии» (таково его деловито-простое именование), главных священных христианских книг и (правда, тогда еще не очень многих числом) других изданий (Четьи-минеи, годовые календари в немалом объеме разнообразных сведений и некоторые другие). И, естественно, осчастливлен сотрудничеством с главным православным издателем – Председателем Издательского отдела Московского Патриархата пока еще в чине архиепископа Волоколамского (позже он мне поведал, что был благословлен на издательскую стезю тем, кто его отечески выделял и любил – Патриархом Алексием I).

Знакомлюсь – слышу сугубо светское: «Константин Владимирович Нечаев». И тут же попадаю в неотразимую зависимость, ибо он необычайно красив: всем! И по-русски тонким лицом с выразительными глазами, и вольготно раскинувшейся по рясе могучей черной бородой пока еще лишь с серебристыми проблесками, густыми волосами, нетронутыми возрастом, из-под фиолетовой камилавки (так и хочется писать: власами), а потом, с годами, сплошь благородного чисто-снежного отлива. И великолепно изысканной русской речью, кою он, как я потом постепенно узнавал, щедро использовал в общении и с паствой, и со светскими собеседниками. А как тонки кисти рук с длинными изящными пальцами, которые я углядел в широком распахе рукавов ризы: подумал – словно у скрипача или пианиста (так и было, о чем рассказ далее).

В эту первую встречу Владыка не загружает меня никакими профессиональными издательскими разговорами, и потому отмечаю только его завидно широкую образованность даже в светской литературе, в оценках международных событий и деяний нашего тогдашнего правительства. Подумал, что его эрудиция связана с тем, что изрядно поездил по свету, в том числе в качестве члена Советского Комитета защиты мира. Со временем от многих своих знакомых в сфере культуры узнавал, как он авторитетен в обществе благотворным влиянием на формирование патриотических взглядов.

Сколько же раздумий: как вести себя в отношениях с издательством Питирима? Легче легкого стать дисциплинированным исполнителем нехитрых директив – требовать жесткого исполнения графика издательско-типографского процесса, не разрешать журналу «досылов», что крайне бы огорчало Владыку («досыл» – это жаргонное у журналистов понятие: передача в типографии статей с опозданием, что, коверкая график, удорожает полиграфический процесс). Хватило ума – использовать политику «не мешать!» и не встревать без особых причин в «чужие» дела.

Это, как теперь понимаю, и обеспечило, что в пору перестройки, когда издательство Владыки Питирима избавилось наконец от посредника, он позвонил, что-то там попросил и этим разговором как-то очень естественно и непринужденно дал понять, что продолжает наше знакомство. Дальше я убедился, что он поднял его на виток совсем иных отношений. Теперь уже Владыка стал посредником в моих порывах хоть как-то споспешествовать Церкви своим издательским опытом.

...То, что я скажу далее, требует предисловия – прочитанное не должно восприниматься как хвастливое тщеславие: дело только в желании добавить еще один мазок в портрет Владыки – его великодушие и, пожалуй, умение при случае одарить даже комплиментом, явно сверхщедрым, незаслуженным. Итак, на одной из книг, которая вышла под его редакцией и была подарена мне, выведено четкими черными чернилами, красивым – несмотря на стремительность пера – почерком: «Дорогому Валентину Осиповичу, чрезвычайно уважаемому книгоиздателю и шефу по издательскому делу в продолжении многих лет – с искренней и большой любовью. 9 сент. 1997». И подпись, перед которой он вывел по церковному обычаю крестик.

Я как-то спросил его: «Как и когда Вы стали издателем?»

– Второго января 1963 года. По велению и благословению Святейшего... Работали тогда в одной комнате Новодевичьего монастыря. Какое издание особо запомнилось? Библия. Она не издавалась в России уже сколько десятилетий... Ведь дожили до того, что кое-кто покупал сатанистскую книгу безбожника Емельяна Ярославского «Библия для верующих и неверующих» и вооружался ножницами и клеем: вырезал подлинные цитаты.

– Как журнал сосуществовал с цензурой?

– Ох, как доставалось. Приходилось искать возможности ее обходить. Вот запретили сообщать о крестном ходе – так печатали, что служба заканчивается процессией.

– Погодинка (так Владыка любил называть свое издательство на Погодинской улице) начиналась с восьмидесяти метров и с 20-ю сотрудниками. А сейчас – три этажа с 170-ю работниками.

Необычное приглашение

1978 год, конец мая. Конверт от Владыки – с чем? Удивился – это приглашение на заключительный сбор участников конференции служителей Церкви и ее иностранных гостей. Вчитываюсь: она посвящена 60-летию восстановления Патриаршего престола; гостиница «Советская», 28 мая, с торжественным обедом от Патриарха в тамошнем ресторане (тут же припомнилось – то былой дореволюционный «Яр», воспетый в любимом у цыганских песельников романсе).

Надо ли светскому издателю и члену атеистической партии отказаться? Понимал: честь превеликая оказана, нельзя обижать, да и – чего уж скрывать – преинтересно-прелюбопытно впервые в жизни побывать на таком действе высшего церковного синклита. Подумал: лишь бы не прознал про приглашение и не встрял райком партии, по обычаю туповато бдящий, чтобы не возникали даже малые отступления от партканонов.

.. .Как и договорились, Владыка встретил меня и, пока еще оставалось немного времени, завел в свой в этой гостинице временный апартамент, который, видимо, был ему выделен для исполнения некоей организационной миссии. То и дело открывалась дверь и обращались к нему какие-то его сотрудники, среди них заприметил девушку, которую запомнил по ее преддипломной практике в издательстве «Молодая гвардия», где я состоял до ИХЛа главным редактором; по тем временам она выбором своего места работы явила несомненную отвагу, но ведь и посчастливилось ей быть под наставнической дланью самого Питирима.

Но вернусь к беседе с ним в этот особый для Русской Церкви день. Он с нарочитой таинственностью слегка улыбнулся и проговорил:

– Вам, несомненно, члену партии, надо знать, что в революцию 1917 года именно ваша партия восстановила Патриарший на Руси престол...

Я был ошарашен. Он добился своего, но счел нужным больше не эпатировать и принялся уточнять:

– Нет, конечно, победившая в революцию партия никакой заботы о Церкви не думала проявлять, – произнес он деликатно перед тем, как продолжать открывать тогда даже мне, историку по образованию, неизвестно-причудливые связи исторических событий. – Это не более чем политическая потребность. Царь Петр лишает РусскуюЦерковьвозможности иметь Патриарха – предсовнаркома Ленин отменяет царское повеление тем, что устанавливает отделение Церкви от государства.

И передал мне оттиск предстоящей в «Журнале Московской Патриархии» публикации речи Патриарха Пимена, которой еще только предстояло быть здесь произнесенной. Я схватил первым любопытствующим взглядом начало (храню и поныне эту публикацию):

«Возлюбленные о Господе архипастыри и пастыри, дорогие братья и сестры, верные чада Русской Православной Церкви, живущие в нашем великом Отечестве и в рассеянии сущие!

В эти радостные дни празднования светоносного Воскресения Христова нашаЦерковьотмечает 60-летнюю годовщину восстановления Патриаршества Поместным Собором 1917– 1918 годов. Почти два столетия она была лишена патриаршего возглавления, которое было упразднено светской императорской властью вопреки желанию и воле самой Церкви. Поместный Собор устранил эту аномалию в церковной жизни, избрав Предстоятелем Церкви Святейшего Патриарха, благодаря чему нашаЦерковьвстала на традиционный путь православного канонического устроения. Промыслу Божию было угодно, чтобы в 1917 году, в самом начале созидания новой жизни в нашей стране, в Церкви Русской снова, согласно древним канонам, стал Первосвятитель, первый епископ, как требует этого 34-е Апостольское правило. И вот уже шесть десятилетий благодеющая Десница Божия помогает всем нам – архипастырям, клиру и верующему православному народу осуществлять свою деятельность согласно заветам Первосвященника Великого, Пастыреначальника и Главы Церкви, Господа нашего Иисуса Христа...»

Пора было идти в зал, и мне было высказано заботливое: «Быть в заключение концерту, и рекомендую – поверьте моим ожиданиям – не уходить». И дал понять, что имел отношение к созданию репертуара. У меня сохранилась программка, и я ее сейчас обнародую, чтобы предметно показать музыкальные предпочтения Владыки:

«Первое отделение. Хор Троице-Сергиевой Лавры и Московской Духовной Академии под управлением архимандрита Матфея (Мормыля): «Христос анести» А. Астафьев; «Благослови душе моя Господа» Вик. Калинников; «Подобаше самовидцем», знаменный распев; «Ныне отпущаеши», демественное в гармонизации А. Кастальского; «Малое славословие № 1», Я. Чмелев; «Хвалите имя Господне», киевский распев в гармонизации А. Кастальского; «Величание Преп. Сергию», путевой распев; «Ангельский Собор», знаменный распев в гармонизации П. Чеснокова; «От юности моея»,А. Никольский; «Херувимская песнь», Вик. Калинников; «Достойно есть», П. Динев; «Господь просвещение мое»,А. Никольский; «Христос воскресе», А. Кастальский.

Второе отделение. Государственная академическая русская хоровая капелла им. А. А. Юрлова, художественный руководитель заслуженный деятель искусств РСФСР Юрий Ухов с исполнением: «Да воскреснет Бог», Дм. Бортнянский; «Воскресение Христово видевши», С. Рахманинов; «Днесь весна благоухает», Н. Голованов; «Ангел вопияше», П. Чесноков; «Гимн в честь святых Кирилла и Мефодия», П. Чайковский; «Хвалите Господа с небес», П. Чесноков; «Тебе, Бога, хвалим», Д. Бортнянский; «С нами Бог», В. Зиновьев; «Вниз по матушке, по Волге», русская народная песня; «Хоровод», «Веснянка», «Коляда»; «Славься» и «Многолетие», Г. Свиридов; три хоровые миниатюры, М. Глинка». Читал и такое обозначение в программке: «Солисты: заслуженный артист РСФСР Е. Прижигулуцкий, заслуженный артист РСФСР Б. Шумилов, Л. Солодилова, Л. Ярцева».

Когда прощались, Владыка спросил: «Не сожалеете, что доверились моей рекомендации?»

Позже мне довелось увидеть изданную им Книгу церковных песнопений. Сколько же десятилетий таковых не издавали!

Виолончель в машине

Однажды он пожелал довезти меня до дому. Усаживаюсь, рядом на диванчике – красивейшего дерева футляр для виолончели.

Этот сложнейший для исполнения инструмент, как я принялся тут же выяснять, давнее увлечение Владыки. Он рассказал, что его родители были музыкальны, что они попытались приохотить его, ребенка, к скрипке, что поступал даже в Гнесинское училище, перед самым началом войны, в 1941-м.

Но очной учебы, как он с заметной грустью произнес, не получилось. Занимался приватно – почти 11 лет. Зато с явной гордостью поведал, что учителем был ученик на весь мир известного Пабло Казальса.

– Что исполняете?

– Любил Сен-Санса и Чайковского.

Вдруг поделился, что основал ансамбль в одной из подшефных ему школ: 23 исполнителя. Сам покупал для них скрипки и виолончели.

– Мне доведется когда-либо послушать вас?

– Никогда! Техника уж не та, чтобы позориться...

В поездке по Германии вдруг довелось узнать, когда Владыка загляделся на витрины антикварного магазинчика, что он – собиратель-коллекционер фотоаппаратов. Кажется, назвал – сто с лишним приобретений; припомнил для меня: первая камера – в 1935-м, немецкая «Лейка».

Владыка, как я догадывался, почитал тех, кто был склонен к такого рода милым чудачествам. По крайней мере, он с добрым чувством вспоминал, как узнал в своей молодости, что Патриарх Алексий I был «искушен» занятием – собирать часы. И добавил: носил часы только на цепочке и поучал при этом, что священникам «не с руки» носить часы на запястье.

Вспомнил, что именно часы с цепочкой были ему подарены Патриархом при рукоположении в епископа.

Еще вспомнил для меня (видимо для того, чтобы не углядел в образе Патриарха нечто легкомысленное) и такое:

– Однажды я вручил Святейшему от одного архиерея телеграмму – поздравительную, с праздником первого мая. Только я прочитал ее, как тут же последовал комментарий: «Какая сволочь!»

Каким был редактором

Увы, в воспоминаниях об издательской профессии Владыки Питирима привычна краткая оценка с размытым смыслом: «деятель православного книгоиздания»; к тому же редко кто упомянет, что он был вдобавок еще и главным редактором главного журнала Русской Православной Церкви, который выходил и на русском, и на английском языках.

Так каким же он был кормчим этого журнала? Не хочу общих фраз, тем более, что есть возможность сравнивать журнал при его редакторстве с предшествующим. Не ошибся Патриарх в своем выборе!

Итак, храню несколько номеров «ЖМП» эпохи до Питирима. Смиренно-скучное решение макета, то есть статьи и заметки расположены сплошняком, без бросающихся в глаза выделений, их стиль чаще всего беспристрастно-информативен, рубрики поименованы казенно, да вдобавок непривлекательны тусклая обложка и бумага дешевых сортов.

При новом редакторе журнал основательно обновился. Приведу несколько иллюстраций этому утверждению, к примеру, из начала восьмидесятых годов прошедшего столетия.

...Октябрьский номер 1980-го. Вот непривычное тогда соединение светской и церковной истории. Рассказывается об участии высоких представителей Патриархии в праздновании 600-летия Куликовской битвы, а в подкрепление еще публикуется «Сказание о Мамаевом побоище». Вот приобщение к мудрому прошлому в ином срезе – богословском. Дается проповедь епископаФеофана Затворника«О мире и радости», с ней рядом в разряде духовного просветительства статьи «Слово злое и слово доброе», «Вы уже свои Богу», «О покаянии» и из богослужебной практики – «Божественная литургия. Приготовление христианина к Таинству Святого Причащения».

В том же номере желание приобщатьЦерковьк участию в общегосударственной жизни проявляется в другой области: Олимпиада в Москве. И это приобщение делается укором светской журналистике: увы, она – вспоминаю – ни словом не обмолвилась о том, что в культурном центре Олимпийской деревни состоялось освящение часовни в честь Владимирской иконы Божией Матери. К тому же журнал рассказал о сенсационном событии: стадион и спортивную деревню посетил Патриарх Пимен, с упоминанием, что его сопровождал в числе высших иерархов митрополит Питирим. И еще сенсация: в день памяти явления Казанской иконы Божией Матери в Богоявленском патриаршем соборе за Божественной литургией молился член Международного Олимпийского комитета (МОК) профессор богословского факультета Афинского университета Н. Ниссиотис. Еще одна необычная для тогдашней страны новость – Патриарх встретился с Олимпийскими командами Греции и Кипра и Австрии. И закрытие этого всемирного спортивного праздника не обошлось без Патриарха, которого опять же сопровождал митрополит Питирим.

А вот номер, в котором статья «Христианство и культура» Павла Флоренского, наконец-то вызволенного из многодесятилетнего запретного забвения. Отважен главный редактор; в статье словно преподан урок и для партбонз с их окостеневшей ортодоксией: «Никакая церковная канцелярия, никакая бюрократия и никакая дипломатия не вдохнет единства веры и любви там, где нет его. Все внешние склейки не только не объединят христианского мира, но, напротив, могут оказаться лишь изоляцией меж исповеданиями».16

Сеятель прекрасного

Итак, в день юбилея восстановления Патриаршего престола состоялось в сущности первое наше вольное общение без непременной темы «издательство-типография». С того дня пошел отсчет тем кольцам, кои десятилетиями, круг за кругом, прирастали на стволе моего знакомства с Владыкой.

...Поражал обширностью круг его общения. Припоминаю многих значительных деятелей, с коими Владыка, по его словам, так или иначе взаимодействовал. К примеру, первый президент СССР М. Горбачев, физик-академик Е. Велихов, министр культуры РСФСР Ю. Мелентьев, химик-академик и председатель Всесоюзного общества книголюбов И. Петрянов-Соколов, атаман Союза казаковА. Мартынов, мэр Москвы Ю. Лужков, летчик-космонавт П. Попович, губернатор Московской области Б. Громов, председатель Союза художников В. Сидоров. И еще, еще... Могу дополнить: приходилось видеть его беседующим с именитыми предпринимателями в апартаментах, с чаем или кофе, а в монастыре и в храме – с тянущимися к нему богомольцами-странниками, с этими простыми русскими людьми, впрочем, понятное дело, всегда со сложными для каждого из них и для Владыки тоже жизненными проблемами.

И интересов поистине бездна. Напоминаю, что он был одним из инициаторов создания Фонда культуры и активным от него народным депутатом СССР в перестройку, даже выступал с трибуны с взыскующими требованиями вести более взвешенную политику. Тогда же с группой влиятельных политиков и ученых он создал Фонд «За выживание и развитие человечества». И как хорошо было приходить в гости к Владыке и видеть в этом, выражаясь по-современному, офисе лампадку, которая своим огоньком, будто сбереженным лучиком солнышка, освещала иконные лики. А как я поразился однажды, когда едва ступил на ступени пристройки к храму, где Владыка пребывал вне службы, как навстречу мне высыпала детвора разных возрастов – это он одним из первых в нашей стране учредил Воскресную школу.

Многим его начинаниям я был непосредственным свидетелем. Например, привожу к нему в монастырь начальника управления по делам казачества в администрации Президента – и Владыка повел разговор о том, как в Подмосковье возродить одно из запущенных хозяйств (былой колхоз) с помощью казаков, которые покинули бывшие союзные республики. Или он говорит – договорился, дескать, с главой Москвы создать в каком-то подмосковном заброшенном песчаном карьере питомник для молодняка диких животных. А вот новая забота – ищу, сказал, предпринимателя, который бы взялся за изготовление в России так называемой «голубой крови», то бишь искусственного заменителя крови, ибо, как оказалось, донорской недостает. Вот Владыка согласился с моей просьбой войти в руководящий состав Международного благотворительного фонда «Во имя мира и человека» под председательством певицы Людмилы Зыкиной, я же был здесь соучредителем и вице-президентом. Вот он создает Фонд «Золотые ворота России», чтобы порадеть развитию туризма с одновременным приобщением к духовным ценностям древних Российских городов и городков.

Друзья мне рассказывали, что Владыка не только поддержал в 1990 году идею создания Славянского фонда России, но и возглавил его. Нетрудно понять, почему: он предугадал начало развала сообщества, как тогда их кратко называли, соцстран и посчитал необходимым предложить взамен внеполитическое содружество славянских народов. И как же мечтал, чтобы Фонд способствовал восстановлению исторических культурных и духовных славянских центров. Чтобы помогал создавать славянские школы и лицеи, проводил благотворительные акции. Чтобы влиял на нравственность общества.

Можно продолжать и продолжать свод общественно значимых замыслов и деяний, кои, однако, входили в его жизнь не как внешняя суета сует, но ответственно и осознанно.

Инициатор издательских новаций

Моему новому в перестроечную пору издательству «Раритет», точнее, читателям, повезло – да как еще! – когда Владыка, освободившись от дел своего издательства, стал доступен для моих просьб о помощи.

...Прихожу к нему советоваться и высказываюсь:

– Владыка, перестройка, как знаете, сняла запреты на философское наследие тех выдающихся русских мыслителей, которые исповедовали православное мировоззрение...

Он уточнил – деликатно, будто и не перебивая:

– Книг много, системного познания мало.

Эта подсказка сразу же определила итоги моего визита – планирование такого издания, которое бы привлекало читателей принципом «продолжение следует», а еще единством методы подготовки сочинений к печати и узнаваемым переплетом. Родилось и название – «Библиотека духовного возрождения».

Он всё это одобрил. Но каких философов включать в библиотеку? Спросил совета и об этом. Владыка выслушал и проговорил:

– Думаю, что тебе надо прежде всего популяризировать труды тех, кто был гоним властью, в том числе пассажиров знаменитого «философского парохода». Знаешь о ком речь?

Это он о тех деятелях науки и культуры, которых в 1922 году большевики выслали в эмиграцию, дабы они не коррозировали своими еретическими взглядами революционную партгосидеологию.

Но выделил одного – Сергея Николаевича Булгакова. И рассказал, что почитанию этого мыслителя он обязан Патриарху Алексию I. Возвышенно изложил запомнившееся патриаршее наставление: «Придет, придет и в нашу страну слово Булгакова. И завещаю тебе заняться восстановлением доброго его имени».

С этими пожеланиями-установками я и начал искать единомышленников. Они помогали формировать состав редколлегии и попечительского совета этого нового для новой России издания. Владыку по широте его воззрений не смутило, что редколлегия включила в число авторов и тех, кто не был в Православии ортодоксом. И когда я это понял – как же было не просить оказать издательству честь и войти в состав духовных вождей издания, в попечительский совет. Он осчастливил нас согласием.

И мы выпустили 8 томов с именами на переплете –Н. Бердяева, А. Горского, Н. Сетницкого, Л. Карсавина, П. Новгородцева,В. Розанова, Н. Федорова, Л. Шестова.

Увы, не 20 томов, как было задумано. Не вышли и трудыС. Булгакова.

Мне не хотелось погружать Владыку в перипетии краха идеи этого издания. Сказал ему кратко: «Денег на продолжение нет» (такие приговоры стали естественным завершением проектов многих издательств в новых экономических условиях). Он примолк и лишь негодующе задвигал усищами (была у него такая привычка).

.. .Еще одно славное соучастие Владыки в светском книгоиздании – «Евангелие в красках Палеха». Оно увековечено предтитульной – торжественной – страницей книги, где было напечатано: «Издатели сердечно благодарят митрополита Волоколамского и Юрьевского Питирима за содействие...»

Это сувенирное издание с красочными иллюстрациями в стиле Палеха, с изысканным макетом и превосходным, на мировом уровне качеством полиграфического исполнения (московская типография!) – вышло в 1995-м. Сразу же успех: презентация в Свято-Даниловом монастыре с речью Святейшего Патриарха Алексия II, церковные награды художникам и издателям, отклики журналистов и Государственная премия.

Так Владыке вместе с другими консультантами – митрополитом Крутицким и Коломенским Ювеналием и епископом (ныне архиепископом) Истринским Арсением – довелось пособлять и в конце концов благословить необычные деяния художников и издателей. Необычные потому, что книга явилась первым живописно-иллюстрированным изданием с участием древней иконописной школы Палеха. Молодым еще художникам во главе с Борисом Кукулиевым понадобилось возвыситься над давно и профессионально хорошо усвоенными навыками творить ходовые шкатулки со светскими сюжетами. Они не просто погрузились в познание таинств Палехской иконописи, кои были начисто утрачены в советские годы, они осознали, что становиться копиистами никак нельзя: надо было найти ту тончайшую творческую грань, которая бы воссоединяла старую традицию с новыми веяниями. Надо было искать такие сюжеты, чтобы и не повторять привычных, и не становиться псевдоноваторами. При этом и художники, и издатели отлично знали, что Патриархия не потерпит никакого произвола в изобразительных толкованиях канонов главной книги христиан. Сколько же потребовалось душевных мук, чтобы решиться на какое-то дерзание: что-то отвергать, в чем-то утверждаться. Ясное дело, что творцы нуждались не столько в цензуре, сколько в чутком слове: когда поддержать, а когда и подтолкнуть к взыскующей самооценке.

Вот тут-то и понадобилось соучастие наставников от Церкви. И они успешно справились со своей непростой задачей.

...Владыка знал цену книги как хорошего подарка, чему свидетельством вот какая история. В юбилей 2000-летия Рождества Христова мое издательство сподобилось исполнить поручение президентов России и Беларуси и издать в дар Патриархии Евангелие-складень-полиптих. То было миниатюрно-сувенирное, иллюстрированное опять же палешанами и со сверхсложным макетом издание. Владыка, подержав в руках мое подношение, проговорил: «Сможешь выделить десять экземпляров?.. Я еду в Германию и одарю там этим изданием батюшку и прихожан одного православного храма».

Вопрос в монастыре

Поистине щедро обогатил меня Владыка, когда пригласил почти на целый день в свой Иосифо-Волоцкий монастырь, да еще и в преддверии 400-летия прославления преподобного Иосифа.

Приехал. Владыка великодушно пожелал стать сопроводителем-гидом. С его пояснениями старинный монастырь – этот значимый для России центр духовности – как бы ожил. Монастырь захватывал и трогал душу и благолепной архитектурой храмов, и украшением наружных стен поистине чудо-венком – это я об окрест зеленеющих купах старых и молодых дерев и чистых, тихих и будто таинственных прудах, опушенных шуршащим камышом, и лугах, покрытых травой-муравой, будто из мира детских сказок.

Впрочем, об этом монастыре и роли Владыки в его восстановлении (монастырь с 1922 года по 1989-й был то детдомом, то школой) подробнейше рассказывает красивый и насыщенный интересными сведениями альбом «Волоколамская земля» (1994). В нем весь Владыка, ибо альбом был подготовлен и по его инициативе, и при некотором соавторстве, и под его общей редакцией. Посему в дополнение лишь три записи из блокнота.

...С каким же благоговением подходили к Владыке под крестное знамение иноки и миряне. Их склоненные фигуры являли не просто ритуальную почтительность и умилительный душевный порыв, но, как мне открылось, и доверие, и благодарность, и надежду, что снизойдет благодать.

...С какой же гордостью – но без всякого искусственного пафоса – рассказывал он о многовековой славной истории своего монастыря (говорил с особым подчеркиванием – «наша обитель»):

– Тебе, издателю, будет интересно узнать, что преподобный Иосиф был искусным каллиграфом... Еще более он прославил себя ревнителем церковной образованности. В книжнице монастыря было больше тысячи рукописей (очаровало его речение: «книжница», а не привычное – библиотека).

– Надо бы тебе, светскому человеку, знать, что монастырь одновременно создавался и как крепость. И стал таковой в смутное время, когда выдержал осаду польско-литовского войска... Посмотри, каковы стены-то: что для подошвенного – с земли – сражения, что против ядер в верхнем бою. Мощь! И одновременно – красота изразцов! Душе мир и покой от такого дивного украшения...

Шли, шли, да вдруг он остановился и я выслушал то, что являлось, судя по возвышенным интонациям, для него, игумена, фактом особого значения:

– Красив монастырь? Так кланяйся таланту крестьянскому... С 1677 года всего-то за 11 лет семь башен и прясла стен меж ними сооружены по архитектурному умыслу и под присмотром подрядчика каменных дел крестьянина Трофима Игнатьева и его односелянина Захара Никифорова. Да, крестьянами... Так-то!

Завел в Успенский собор и предупредил, вспомнив о моем увлечении палехской живописью:

– Смотри поприлежней на росписи этих мощных колонн. Они кисти одного палешанина. Благодать!

За неторопливой обеденной трапезой всё росло желание спросить: как это совмещаются в жизни Владыки монашеское делание и многие едва ли не чисто светские заботы – и международное миротворчество, и воспитание гордости за проявленную в этих Волоколамских землях воинскую доблесть панфиловцев, и неуходящая увлеченность музыкой и еще, еще... Вспоминались вычитанные когда-то утверждения, что сущность монашества в отсечении страстей и достижении бесстрастия.

Спросил. Он не ответил. Чуть позже я понял, что Владыка отмолчался не из-за нелепости вопроса, как я было подумал себе в укор, и не по отсутствию объяснений, понятных мне, мирянину. В этом убедился, когда после обеда он, заведя в свою келию, показал на книжную полку – здесь, дескать, наставники монашеского послушания. Когда я принялся за воспоминания о нем, вычитал кое-что из разумений-наставлений русских пастырей. Подумал: может, и у них искал Владыка Питирим утверждения своему монашескому предназначению.

Выходит, монашеское смирение не есть потакание неправедностям. Таким я неоднократно видел Владыку Питирима. Чего стоит реплика его, народного депутата СССР (услышав эту реплику по телевизору, я догадался сразу же занести ее в дневник):

– Я призываю объединиться, – обратился он к взбудораженному залу; затем повернулся к Президенту:

– Михаил Сергеевич, люди доверили вам свою надежду. Не дайте потерять ее!

Еще запомнилось его высказывание отнюдь не толстовского духа: «Священник – как солдат, если видит неправду...». И еще итоговое из его беседы на тему, что новое время меняет взаимоотношения Церкви и власти:

– Мы теперь от имени своей епархии обращаемся не как просители, а как хозяева. ...Хождения по монастырю с мной, гостем, и перерывы, когда Владыка общался с послушниками и странниками-богомольцами... – не только этим запомнился он мне в тот день. Он был игуменом, а это, как я скоро убедился, значило, что он был преисполнен многогранными заботами о благополучии своего монастыря. Я ухватывал самые разные приметы этого. Вот, как только он появился, ему передают стопочку конвертов и пакетов – я усмотрел штампы каких-то учреждений. Вот, прерывая разговор со мной, благословил зашедшего с неким срочным делом келаря и собеседует с ним, а в разговоре звучат, казалось бы, чуждые в этих монастырских стенах слова «накладные», «счета». Вот появляется еще кто-то в пиджачке и в сапогах по сугубо хозяйственно-строительным надобностям. Вот он спешит к затренькавшему телефону и ведет переговоры сперва о ремонте (слышу вдруг: «Дороговизна душит»), потом по другому телефону – о недалекой школе, которая в чем-то нуждается. Вот постучалась к нему женщина-староста одной из монастырских церквей – и тоже разговор с суетными заботами.

Идем, а он вдруг вспомнил: «Первый раз добирался до монастыря на грузовой машине...»

Подошло время богослужения в монастырском храме. Гляжу, как преобразился Владыка: величественен, в торжественном облачении – митра с каменьями, панагия, саккос, епитрахиль, ромбовая палица.

Но вот я в его келии: и как же неприхотливо это невеликое размерами обиталище митрополита – едва ли не солдатская койка при простеньком покрывале с голубоватыми цветами, крохотный стол с какими-то книгами и бумагами, телефон престарелого изготовления, и иконы, иконы...

София: Питирим – Пушкин – Филарет

1997 год. Владыка пригласил в поездку по Болгарии, сам он был послан с некоей миссией от Патриархии, а меня попросил помогать знакомству с деятелями культуры.

Я поражался, как без всяких сетований переносил он в свои годы, уже шедшие к восьмому десятку, эту превеликую нагрузку. И ведь совершенно добровольно! Он пожелал «сверх плана» – помимо собеседований с Патриархом Болгарии и иными духовными лицами – совершить молитву и в горах, у памятника русским воинам, погибшим ради свободы болгар под Плевной, и на скромных могилах русских эмигрантов в Софии, и в величественном столичном храме Александра Невского (здесь уже поздним вечером отужинал по-простому, при простых русских явствах, с русскими по происхождению прихожанами); встречался с парламентариями, кои не предали вековой любви болгар к России; пообедал с писателями – и тем проникновенно утверждал их в праведности веры в единение наших православных народов...

...После одного из ужинов в гостинице он зазвал прогуляться по поздневечерней Софии. Красива она в эти несуетные часы уютом своих улочек и проулков, заманивающими витринами, множеством кафе и ресторанчиков, освежающими порывами ветерка с гор...

Неспешная прогулка побудила приоткрыть собеседнику свой творческий замысел. Коротко рассказал ему, что близка к окончанию книга о Пушкине в особый для него 1830 год, когда поэт создает вместе с Дельвигом «Литературную газету», когда влюбляется в юную Наташу Гончарову, – год Болдинской осени с непостижимым для понимания творческим взлетом, травли со стороны Булгарина и присных при поддержке самого Бенкендорфа...

И помимо всего этого поведал – включаю-де материал о том, как появился поэтический отклик на знаменитые стансы Пушкина «Дар напрасный, дар случайный...» самого митрополита Филарета.

К моему полному изумлению Владыка приостановил свой шаг и стал негромко, но выразительно декламировать ответ прославленного иерарха поэту:

Не напрасно, не случайно Жизнь от Бога мне дана....

И так далее до конца. Удивил Владыка – и знанием мало кому известного в советское время стихотворения, и самой по себе внезапной, без подготовки, декламацией, которая случилась без всякого предуведомления от меня, что быть беседе о Пушкине, да еще тогда, когда весь день был насыщен изматывающими общениями-переговорами, да и преклонный возраст, ясное дело, помеха легкой памяти.

Дальше последовал вопрос: «А ты воспроизводишь стихотворение Филарета?» Ответствую, увы, казенно: «Нет, как-то не принято в пушкинистике...» И получаю совет: «Почему не принято – понятно (это он напомнил, как сказывался недавний всеобщий атеизм даже на пушкиноведении). Но все-таки разыщи и напечатай. Обогатишь читателей. И будешь, вероятно, первым. В советские времена этот стих, кажется, и в самом деле был под запретом....»

Я исполнил этот совет-завет, книга называется: «Зима, весна, лето и Болдинская осень. Жизнь А. С. Пушкина в 1830 году. Документальная повесть в жанре хроники».

На книжной ярмарке

Заканчивалось наше пребывание в Болгарии. И вот вечером, снова за ужином, прозвучало крайне растрогавшее меня предложение продолжить совместное путешествие: «Мне нужно по делам в Германию, но давай-ка поедем вместе, чтобы побывать на Франкфуртской международной книжной ярмарке. Ты ведь там бывал, а я вот покончил с книгоизданием, а так и не удосужился. Кстати, выставим там твой шедевр...» (Это он столь возвышенно оценил уже помянутое «Евангелие в красках Палеха»). Я ему в ответ: мол, благодарю за честь, и самому интересно, но выставить книгу никак не получится, заявляться для участия надо задолго.

...Жаль, что никто в пресс-центре ярмарки не догадался запечатлеть на киноленту, как Владыка, издалека приметно величавый своими сединами и развевающимися при широком и быстром шаге полами черной рясы, шествовал от стенда к стенду, демонстрируя интерес и внимание к книге и ее создателям. Не жалел времени: то и дело останавливался, чтобы взять в руки ту или иную книгу, причем вовсе не обязательно религиозного предназначения. Что и говорить – профессионал!

Потом вдруг, взглянув на часы: «Надо искать такой-то стенд. Нас там ждут...» Так и было – нас ждал один немецкий издатель, оказывается, старый знакомый Владыки, и его католичество ничуть не мешало общению. Их объединяло, как я убедился по разговору, многолетнее участие в миротворческом движении. Немец после того, как заполучил наш фолиант с «Евангелием», принялся его листать, заохал-заахал и торжественно заявил: «Мой брат Питирим, твой из Софии телефонный звонок оправдал мои надежды – я выставляю на стенде ваш подарок. ..» И посулил, что обязательно будет рекламировать его.

Владыка подмигнул мне: а ты, мол, сомневался, что получится продемонстрировать Западной Европе, как Россия стала возрождать старинно-прославленную иконописную школу.

Тамбов – Мичуринск...

Как-то звонок: «Найдешь ли дней пять свободных? Ты ведь, знаю, не бывал в Тамбовских землях... Так приглашаю. Вот, потянуло на родину...»

И предстал он в этом дорожном общении новыми для меня гранями своих настроений, чувствований и интересов.

... Проявил знание того, что произошло на Тамбовщине в 20-е годы – коротко, но выразительно напомнил мне о крестьянском восстании с лозунгом «Советская власть без коммунистов!» по призыву Антонова и о его подавлении войсками под командованием Тухачевского.

... Привел к дому своего рождения. В глазах грусть – стоит этот двухэтажный особнячок запущенным, с зияющими язвами кирпичных выщербин по стенам.

... Подивил своенравным тактом в общении с главой области – это когда тот вызвался сопровождать знатного гостя-земляка в дороге из Тамбова в Мичуринск. Своенравие же выразилось в том, что Владыка без единого слова, а только тем, что несколько раз, недовольно поморщившись, задвигал усами, – дал понять губернатору, что излишни здесь, в вагоне, обращения «Ваше Высокопреосвященство» в оранжировке уж слишком пышно-подобострастных интонаций. И незаметно-ненавязчиво – некое застолье тоже помогало – повел беседу так, как хотелось ему. При этом, однако, ничуть не ущемлял собеседника в его желании преподнести свою область наилучшим образом. Владыка же затеял разговор иной: как поощрять и развивать благотворительность.

Сказ о радостях и бедах рода Питиримова

В ту же поездку довелось губернатору и мне услышать под вагонные перестуки колес сказ Владыки о его старинном и заметном для русского православия роде. Мне не хотелось преобразовывать этот сказ в подобие «беседы для печати», а посему я незаметно уложил блокнотик на коленке под столешницей, чтобы записать хотя бы кое-что.

– Мои предки – а это далекие прадеды с XVII века – были священниками на этой земле, в Тамбовской епархии. Один из них, Николай Доброхотов, прошел полный курс Киевской Духовной академии, мало того – вышел из нее в звании магистра богословия. Его истовое служение духовной науке и выделяющаяся черта – желание быть наставником молодежи – сказались: его благословили стать ректором в Санкт-Петербургской Духовной академии. И был оным с 1837-го по 1841-й. Затем был хиротонисан во епископа Тамбовского и Шацкого и занимал эту кафедру 16 лет, да оставил по себе память, не уходящую даже сегодня. Для Тамбовской епархии те годы стали взлетом церковного созидания. Он основал четыре женских монастыря, воздвиг и освятил много храмов. Его богоугодными заботами был капитально отремонтирован и отреставрирован Спасо-Преображенский собор. Но ведь это особый храм – первый каменный в Тамбове, он был основан святителем Питиримом Тамбовским еще в 1694 году. Кроме того, довел до конца сооружение Троицкого собора в городе Моршанске, (о, как величественен этот храм!). Но не только этим остался в памяти людей епископ Николай – он оставил по себе память верного покровителя всех нуждающихся и обездоленных.

Потом Владыка добавил: «По материнской линии прадеды тоже были священнослужители...»

О том, что его отец-священник был арестован и сослан в Сибирь в довоенные годы, рассказывал со скорбью, но сдержанно и немногословно. Я догадывался, отчего такая сдержанность: или не хотел бередить свои душевные раны, или отказывался говорить о своих горестных воспоминаниях на людях, что стало модой с перестройки.

Увы, изложение родословной прервалось – поезд подходил к вокзалу. Но оно продолжилось в главном храме Мичуринска – здешний батюшка начал церемонию встречи с гостем с того, что напомнил прихожанам, как заботливо – и в радости, и в горести – вели свою паству отец, дед и прадеды Владыки Питирима.

Выходит, более трех столетий отдавал себя народу род русских пастырей, который славно начался с имени Питирима и столь же славно продолжился в наше время этим же именем.

Чудовская рукопись Евангелия

В конце 90-х годов Владыка Питирим попросил меня помочь подготовить к изданию Чудовскую рукопись Евангелия (названа по имени монастыря, где хранилась).

Необычное издание как для истории Русской Православной Церкви, так и для светской истории, ставшее поэтому столь значимым событием в биографии Владыки.

Итак, я однажды узнаю от него, что уже 40 лет он озабочен подготовкой к изданию того варианта перевода Евангелия с греческого, который был сделан, по преданию, ближайшим сподвижником Сергия Радонежского и воспитателем благоверного князя Димитрия Донского святителем и чудотворцем Алексием, Митрополитом Московским. С особым чувством Владыка сказал мне, что этот перевод не только дал возможность более точного понимания главной книги христиан в тяжелые времена властвования татаро-монголов, – оказывается, он и до сих пор представляется совершенным с точки зрения лингвистики. Главное же – перевод был задуман таким, чтобы быть доступным для всех людей раздробленной Руси. Восстающим против чужеземного ига нужен был объединительный богоявленный символ!

С еще более проникновенно-трогательной интонацией Владыка поведал: «Издать эту рукопись завещал мне, тогда еще совсем молодому служителю, сам Святейший Патриарх Алексий I». Это было в 50-е годы прошедшего столетия.

Однако сколько терний встретилось на пути исполнения этого величественного наказа! Владыка уточнил для меня:

– Единственный экземпляр рукописи был утрачен в революцию. Монахи его спрятали, но прошли годы и не оказалось никого, кто бы указал тайноспасительное укрывище. Правда, текст числился все-таки сохраненным – кто-то в 1892 году предусмотрительно переснял его на стеклянные фотопластины.

Продолжение, однако, звучало мрачно:

– Я заполучил эти стекла и увидел, что они почти не читались: некоторые из них были в трещинах, на многих текст не то выцвел, не то размылся.

Дальше узнаю то, что можно назвать истинным подвигом – многотрудным и многолетним, а ведь Владыка не прекращал основной своей деятельности – пастырской и всякой иной. Он призвал к этому делу многих сподвижников-доброхотов. Начал с того, что передал пластины специалистам лабораторий МВД. Затем пришел черед текстологов, богословов, историков – светских и церковных. Мое издательство «Раритет» на заключительной стадии взялось готовить оригинал-макет.

Владыка был весь в нетерпении – он как-то приоткрылся, а в глазах и в голосе явственно улавливалось грустное осознание, что не всё ему подвластно:

– Надо издать рукопись, пока я еще на службе... Пока еще мне не предложили уйти на пенсию... Пока я еще могу полноценно влиять на издательский процесс...

Вдруг и в самом деле вползла предчувствованная беда – он не смог собрать денег для оплаты редакционных и типографских расходов (впрочем, он зачастую вкладывал в подготовку книги собственные средства).

И все-таки Владыка преодолел осложнение. Изыскал деньги, но, увы, лишь для весьма скромного в полиграфическом отношении издания, к тому же небольшого тиража. Оно появилось на свет в начале 2001 года. Можно было торжествовать: слово Владыки Питирима, которое он дал своему духовному наставнику Патриарху Алексию I, преобразовалось в дело, в книгу, а значит, стало драгоценным достоянием и православной библеистики, и светских наук, начиная с истории и филологии. Увы, общественность и печать пока еще не воздали должного Владыке за это деяние. Отчасти, может быть, потому, что сам он по своей скромности отказался рекламировать эти свои труды: никаких презентаций, пресс-конференций или интервью.

Священник – как солдат

Запомнилось кое-что из того, что было связано с патриотическими делами и мыслями Владыки. Вот он говорит: «Уезжаю на панихиду о упокоении воинов, погибших в Афганистане. ..» Вот размышляет: «Русский человек всегда воин, если родину обижают...» Вот всё не может забыть своего пребывания на Мамаевом кургане, усеянном осколками мин и снарядов: «Как же жестока была битва за Сталинград...»

Довелось мне, благодаря двум самоотверженным сподвижницам Владыки, Татьяне Александровой и Татьяне Суздальцевой, прочитать записанное ими с его слов такое вот наставление:

– Священник – как солдат. Я всегда говорю, что все люди – работают, и только духовенство и военные служат. Священник не принадлежит себе...

Потомок Чингиз-хана

Заголовок я придумал, ясное дело, в некоем стремлении заинтриговать читателя сенсацией, если выражаться на журналистском языке.

На самом же деле следующая далее запись рассказа Владыки вполне укладывается в каноны почитания Русской Православной Церковью тех, которые именуются святыми страстотерпцами. Речь пойдет о подвижнике Христовом под именем Феодор Мелехдеярович. Он и вправду потомок Чингиз-хана: татарин, но был крещен с именем Феодор, когда его отец Мелех-Даир, прапрапрадед основателя Казанского царства, стал пленником Ивана III и проживал со своей женой и детьми в почете – «во царских льготах» на вологодской земле, в Карголоме (сейчас городок Белозерск). На Руси Федор получил со временем фамилию Долголядский от поместья Долголядское, кое было ему даровано царем за заслуги перед Россией.

Только в год кончины Владыки Питирима я узнал от него об итоге многолетних усилий по увековечению памяти этого сына Татарии.

– Велика была заслуга Феодора перед Богом и Отечеством, – начал эту сагу Владыка, – в 1538 году его тело было перенесено для погребения в нашу обитель.

И уточнил: «Блюдя интересы законного наследника русского престола Ивана IV Васильевича, он не дал благословения на брак своей кузины Анастасии – племянницы великого князя Василия III – с рвущимся к власти боярином Василием Шуйским, задумавшим усилить свое влияние, породнившись с государем; когда же жестокий и вероломный боярин подослал убийц к св. Феодору, страстотерпец не обнажил своего оружия, хотя и был сильным воином».

– Он был схоронен в малом алтаре нашего Успенского собора. Почетное пристанище... Но гробница оставалась известной лишь до конца XVII столетия.

Помолчав, сказал нечто о своей роли в восстановлении достойной памяти Феодора:

– Уж так случилось, что забыт был этот страстотерпец и угодник. Начисто забыт... Только в 1979 году было обнаружено его захоронение. Случилось это после того, как в монастырь прибыла группа архитектурно-авторского надзора. Она, чтобы дать заключение, как укрепить столп подклета, покопалась в грунте и... наткнулась на «нетленные одежды». Потом я пригласил археологов. Они-то и вскрыли для погляда захоронение угодника Феодора. Но поднимать прах пока не решились.

– Чудесное явление сопутствовало обретению мощей, – продолжал Владыка, – в 1990 году от погребения началось источение благоухания... Я такое сподобился обонять только на Афоне, перед чудотворным ликом Иверской иконы Пресвятой Богородицы.

И наверное, уловив мое некое сомнение, уточнил:

– Волны благоухания воспринимались несколько месяцев и не мною одним – нашими иноками. Мы храним письменное свидетельство о чуде одного известного архитектора. И еще почти ста человек...

– Весной 2001 года я благословил работы по замене пола в подклетном храме Успенского собора. Попутно, вослед археологам, занялись осмотром фундамента. Тут и было выявлено наконец-то в полном виде место погребения угодника Феодора.

– Что дальше? В сентябре предстали нашим взглядам и мощи его. В тот же день отслужили первый молебен. В канун произошло чудо – свечение мощей: не привиделось, а явное. Чтобы пресечь сомнения, засняли это свечение фотоаппаратом. В конце года святые мощи положили в новый гроб и перенесли в каменный склеп. Далее было ниспослано нам испытание: несколько раз гроб затапливался водой. Он просто плавал в склепе... Пришлось поднять и перезахоронить в диаконнике.

Владыка уточнил, что повелел пригласить для исследования святых мощей светских ученых. Сказал, что призвал к этому работников Отдела судебно-медицинской экспертизы Министерства здравоохранения РФ.

Конечно же, я не удержался и стал просить Владыку сообщить какие-то подробности из жизни Феодора.

И вот что я записал тогда: «В татарском роду Феодора был еще один святой под православным именем Петр, он был обращен в христианство в 1253 году... И далекий предок Феодора, и он сам твердо блюли заповедь: «Аз, Господи, возлюбих вашу веру, и оставив родительскую веру, и приидох к вам, воля Господня и ваша будет»... Феодор по велению русского царя в годы войны против Литвы с 1516 года был начальствующим полком воеводой... Воевал и с лихими отрядами крымских татар. Но никогда с казанскими... Сохранилось предание, что убийцы Феодора коварно спрятали тело убиенного ими храбреца. Лишь через десять дней оно отыскалось. Страстотерпец был предан мукам, невероятным по жестокости... При отпевании именно в нашем монастыре у гроба молились позже причисленные к лику святых инок Гурий и старец Фотий...»

...В монастыре чтят и то, что произошло 13 марта 2004 года, через четыре месяца по кончине Владыки Питирима – по благословению Патриарха Алексия II торжественно перенесли гроб со святыми мощами угодника Феодора в подклетный храм преподобногоИосифа Волоцкого, где он был установлен рядом с алтарными дверьми пред Смоленским образом Божией Матери.

Остроумие Владыки Питирима

Поведение и облик Владыки Питирима не укладывались ни в какие предвзятые схемы. Потому решаюсь рассказать кое-что услышанное от него в те минуты, когда он считал возможным доверять собеседникам свое остроумие. Знал же он немало поучительных притч. Были среди и такие.

– Тонет лодка с купцом, и от него, несчастного, доносятся непрерывные мольбы: «Спаси, Боже! Спаси, Боже! Спаси...» Ему с берега крики-голоса: «Бери весла в руки да плыви сюда. Плыви же...» Он в ответ: «Не мешайте молиться во спасение!» И вот он на том свете: «Что же ты, Боже, не прислушался к моим словам? – Но ведь тебя звали...» (Нашел в сборнике пословиц, которые собрал В. И. Даль, народный исток притче: «Богу молись, а к берегу гребись»).

– Украли в храме панагию. Вора не нашли. Священник собрал прихожан и повелел всем молиться во искупление греха. Все беспрекословно пали на колени – и за молитву. Вдруг в тишине вопрошание от батюшки: «И ты, вор, молишься? – Молюсь, батюшка, молюсь...»

– Пригласил ректор духовной академии тех, кто кончает учебу, и повелел всем принять монашеский постриг. Все согласились, а один отказался, выпросил себе сельский приход. Через несколько лет снова случается ему встретиться с ректором, пошел у них разговор: Как служится? – Благодарствую. С Божией помощью... – Женился ли? – Слава Богу, свершилось. – Детки есть? – Бог, увы, не дал. – А я тебе что говорил: «Иди в монахи».

О себе Владыка с улыбкой рассказывал: «Малыш увидел мою бороду и вскричал: «Дедушка Маркс!"»

... Но дополню эту главку – для уравновеса – как бы послесловием. Оно о том, что Владыка мог быть и весьма строгим, если улавливал то, что выходило за пределы церковного благочестия или просто приличий.

До сих пор помню, как он рассердился, когда я в его присутствии нечаянно чертыхнулся. Пригрозил, что выпроводит за порог – остудишь, дескать, свое богонеугодное речеизвержение.

Строки от писателя Николая Лескова

Случилась такая никак не объяснимая для меня история. Однажды ночью, в канун конференции в память 80-летия со дня рождения Владыки Питирима, что-то потянуло меня к сочинениям Николая Лескова – должно быть, прочитанное в утренних газетах, что вскоре быть его 175-летию. И в разделе комментариев отлистнулся тот отрывок из повести «Детские годы», который писатель не включал в основной состав своего замечательного произведения. Читал же – пораженный – слово к слову будто о Питириме. Мистика? Невероятное совпадение? Или просто Лесков, знаток необычных человеческих судеб, знал таких священников, которых не довелось узнать Пушкину с его сказкой про Балду или Гоголю с его дьячками и попами в миргородских сочинениях.

Итак, я читал:«.. .Блюститель маленького соседнего скита – монах отец Гордий. В начале этого знакомства хозяйка дома сказала нам, что отец Гордий артист, что он пламенно любит музыку и знаток во всех искусствах.

– А главное, – добавила она, – он так играет на виолончели, что, слушая его, можно позабыть или, пожалуй, вспомнить о Давыдове и Серве. Мне случайно удалось с ним познакомиться и открыть его таланты, но я уверена, что все вы, вероятно, скоро будете благодарны и мне и этому случаю за то удовольствие, которое найдете в знакомстве с отцом Гордием.

Слова эти оказались вполне сбыточными: через несколько минут после этого разговора мы уже слушали грандиозные квартеты Гайдена, в которых превосходная виолончель отца Гордия участвовала, приводя слушателей в восторг и трепет.

– Какие звуки! – невольно шептали восхищенные слушатели.

– И какой монах! – добавляли слушательницы, не сводя глаз с играющего отца Гордия. И действительно, монах был на загляденье и на славу: ему на вид нельзя было дать более

сорока или сорока двух лет; он был высок ростом, строен, и я мог бы сказать, что он был «хорош собою», если бы не слыхал в этих словах чего-то банального и оскорбительного для недюжинного, благородного лица Гордия, а потому просто скажу, что он был очень благообразен. Это не было лицо строго соразмеренное и размеченное, в котором все на своем месте и все разрисовано по законам наилучшего колорита: лицо отца Гордия было простое, открытое, мужественное и честное лицо, линии которого не представляли никакой античной правильности в деталях, но поражали прекрасною гармониею умного и теплого выражения в целом. У него были большие ясные и очень добрые серые глаза, темно-русая бородка, и из-под клобука его виднелись такие же темные волосы с едва обозначившимися в них белыми нитями.

Наиболее авторитетные в деле вкуса дамы наши по поводу этих нитей уверяли, что отец Гордий нимало не потеряет, а напротив, выиграет от седины».

Так Владыка Питирим – напомню – и монах, и виолончелист, и даже портретные мазки из позапрошлого века словно к полотну о нем: благородное лицо, честность во взоре, пронзающие глаза и подлинное украшение – окладистая и сплошь чистой серебристой седины борода...

Ах, как пожалел, что, давно любя Лескова, не догадался ранее заглянуть в эти его строки, и тогда, возможно, задал бы вопрос Владыке Питириму: а читал ли он у классика как бы о себе?

Штрихи к портрету

Под влиянием Лескова стало припоминаться и то, что, не претендуя на завершенный портрет, может послужить к нему неким набором дополнительных штрихов.

...Был Владыка и умным, умелым оратором. Хорошо чувствовал зал: если было светское собрание – не соблазнялся избытком церковной лексики, к тому же изъяснялся четко и немногословно, иногда употреблял политшаблоны-штампы, наверняка для того, чтобы функционеры сходу схватывали его мысли; при всем этом являл себя отменным знатоком родного языка во всем его многообразии. Что и говорить – настоящий русский интеллигент! Запомнились несколько характерных его речений: «безнадежность» – без звука «ё», «иллюстрованное издание» – с выделением звука «о» или такое звучное выражение о положении дел в стране при Ельцине – «захлестывающее бедствие».

...Он всяким бывал в разговорах, когда что-то или кого-то благожелательно отмечал или, напротив, критиковал, однако даже в гневе сохранял благочестие. Его слова могли быть полны и юмора, и иронии, и скорби-жалости, даже негодования; только озлобления в них никогда не было.

...В приватных беседах с Владыкой можно было заметить такую особенность: если он вдруг оказывался не готовым ответствовать-соответствовать неожиданно возникшей теме, то брал паузу, чтобы подготовиться. Но была эта пауза необычной. Он продолжал что-то там говорить – вроде бы даже вне темы, – а сам, как видно было по напряженному взору, уходил в скрытые размышления. Потому-то едва ли не каждое его высказывание представало продуманным, значительным и надолго запоминалось. Он явно знал старинную русскую мудрость, что лишняя соль портит стол, а лишнее слово – речь.

Частенько вспоминал свою необычную для священника студенческую молодость, рассказывая, что во время войны с фашистами учился в знаменитом Московском институте инженеров железнодорожного транспорта (МНИТ). Когда я узнал об этом, стал понимать, почему он не раз встречался даже с министрами-путейцами, уж не говоря о том, что создал в своей альма матер кафедру теологии и отдавал ей дорогое свое время как заведующий.

...Время перестройки породило соблазны и для духовенства. Будто ожила библейская притча о наглых торговцах в храме. Не случайно с отповедью выступил даже Святейший Патриарх Алексий II: «В наше время, когда значительная часть российского общества живет в весьма стесненных обстоятельствах, священнослужитель, стремящийся к стяжанию материальных благ, наносит Церкви больше вреда, чем глубоко убежденный атеист советского времени». Но Владыка Питирим был равнодушен к стяжательству. Мне довелось стать свидетелем, как он собеседовал с одной бизнесменшей. Она пришла выпрашивать письменного благословения на рекламу какому-то своему товару и при этом посулила неплохую мзду – так Владыка свирепо задвигал усищами и, прервав аудиенцию, резко вышел из своей комнатки. Пришлось ей, запунцевевшей, ретироваться.

...Хотя в быту Владыка являл заметную аскетичность, но стены издательства и его международного Фонда были увешаны картинами, причем старинными и в запоминающихся образах и красках, все с религиозными сюжетами. У него был отменный вкус.

...Был раздумчив-аналитичен в оценках того, что шло от перестроечной или ельцинской власти. Мне довелось не раз быть свидетелем того, как он негодующе клял насаждаемый с помощью ТВ и непорядочных СМИ разгул чувств неуважения к стране и народу, политического и житейского цинизма, сексоблудия. Но и желания возврата в былую систему я никогда за ним не наблюдал, хотя и чувствовал, что он высоко оценивал многое из того, что в советском прошлом превратило нашу страну в великую державу.

...Как-то вдруг заговорил на тему – каково на самом деле со времен перестройки отношение людей к Церкви. Мы перекинулись наблюдениями, что даже многие из никогда не кающихся власть имущих ринулись в храмы выставляться для ТВ-репортеров со свечками в руках. Владыка подытожил наш разговор неожиданным для меня вразумлением:

– Нельзя обольщаться, что всяк и каждый будто бы стал приверженцем Православия... Очень многие приходят в храмы не верующими по убеждениям, но по любопытству, а то и по моде. Однако Православие прочно вживлено в генную память всех русских. И иначе быть не может: христианство отвечает чаяниям нашего народа, израненного политическими экспериментами прошедшего века. Сколько горя он пережил... Он жаждет правды и добра...

Я поддакнул припомнившейся пословицей: всяк, мол, крестится, да не всякий молится. Он улыбнулся, будто держал в своем пастырском сердце заповедное: «Мало креститься, надо нести крест», то есть нести тяготы жизни.

...От поездки в Болгарию осталась в блокноте запись о том, как Владыка с превеликим достоинством выносил унижение в нашем международном аэропорту, когда таможенник ретиво принуждал его – пренебрегая моими увещеваниями – внести в декларацию золотой нагрудный крест с цепочкой. Когда отошли, проговорил: «Что с него взять?! Приставлен сполнять свою службу, вот и сполняет».

Такое малое происшествие: мы приехали в Мичуринск, у церкви какие-то старушки, потянувшись к его руке за благословением, назвали «батюшкой», а он даже бровью не повел от такого принижения в звании. И ответно осенил их широким крестным знамением.

...Мне однажды захотелось узнать про какие-нибудь его увлечения (если бы он был мирянином, так употребил бы слово «хобби»). Стал приглядываться, но не многое уловил. Помнится, было у него несколько изящных четок-лествиц, счетный словарь молений, как порой говорят меж собой монахи. Но первым и главным увлечением всегда оставалась музыка – не раз приходилось наблюдать, как он благоговейно внимал ей. И не только церковной (мне говорили, что он создал три церковных хора). Запомнилось, как на концерте в память Верди в резиденции посла Италии он с вниманием вслушивался в сочинения этого классика, которые несомненно знал с молодых лет. Или такая история: как-то я пригласил его на концерт в знаменитом ФИАНе – Физическом институте Академии наук, в числе сотрудников которого встречались и нобелевские лауреаты. То были музыкальные среды, которые на протяжении уже 30-ти лет организовывал и каждый раз самолично, увлеченно и со знанием дела вел один мой добрый знакомый, доктор физики Виктор Каслин. Запомнилось, что Владыка удивленно спросил: «Ехать в институт к ядерщикам и к лазерщикам? Слушать самодеятельность физиков?!» Я давай его разубеждать, что будет выступление знаменитого в Европе гостя-виолончелиста. И разубедил – поехали вместе, закупив цветы и даже торт для послеконцертного чаепития. Запомнилось, как изумленно взирали музыкант и ученые на гостя в клобуке и черном монашеском одеянии, который погрузился в слух с угадываемым профессиональным вниманием.

Понимаю, что в заключение надо найти некую наикраткую характеристику характеру Владыки. Нашлась такая:стержневой характер во многогранье.

Раздумья о судьбе России

Однажды мне пришлось выслушать – и даже успеть записать – такое необычное выказывание Владыки о России:

– «Егоже Господь любит – наказует». Таково вразумительное речение из Библии. То есть Господь учит, вразумляет всяк сущего. И это я соотношу с нелегкой судьбой России. Глупых учить нечего. Но русский народ можно научить. Однако дело это весьма болезненное. Россия мне видится экспериментальным полем Господа – ей посему уготован болезненный путь научения... И не ропщите. Учиться надо.

* * *

Довелось мне узнать о таком вот современном молении и решил его воспроизвести в наставление сподвижникам и последователям Владыки Питирима:

– Господи, прости нас грешных. Прости нас в глухом беспамятстве растоптавших и предавших забвению святыни предков наших. Прости нас – озлобленных, жестоких, не помнящих родства. И да оживут церкви и храмы Твои, и да восстановится связь времен, и наполнятся светом и любовью души людей.

2003–2007

Валентин Осипов, лауреат Всероссийской Шолоховской премии,

член Высшего Творческого Совета Союза писателей России,

член Фонда «Наследие митрополита Питирима»