Мистеръ Джильморъ стоялъ на крыльцѣ своего дома, когда ему принесли письмо Мери. Домъ этотъ имѣлъ видъ скромнаго помѣщичьяго жилища, и былъ построенъ изъ неотесанныхъ камней, черныхъ, сѣрыхъ и бѣлыхъ, большею частію кремней, но углы, впадины оконъ и дверей были сдѣланы изъ кирпича. Въ немъ было что-то мрачное, и многіе назвали бы его скучнымъ, но онъ былъ удобенъ, проченъ и безъ претензій. Въ него вели широкія каменныя ступени съ желѣзными перилами, и гладкая площадь окружавшая домъ показывала что службы были въ нижнемъ этажѣ. Въ то же время это былъ домъ во всѣхъ отношеніяхъ удовлетворительный, и къ тому же мистеръ Джильморъ не любилъ холостыхъ сборищъ. Онъ разъ въ мѣсяцъ угощалъ сосѣдей обѣдомъ, и иногда у него гостили знакомые. Его дядя, пребендарій изъ Салисбери, бывалъ у него довольно часто, и изрѣдка пріѣзжалъ братъ, который служилъ въ арміи. Но въ послѣднее время, почувствовавъ потребность въ обществѣ, онъ охотнѣе отправлялся въ домъ настоятеля, и избѣгалъ приглашать кого-нибудь къ себѣ. Когда ему подали письмо Мери съ другими письмами и нумеромъTimes, онъ, какъ и всѣ дѣлаютъ, взглянулъ на адресы и тотчасъ же узналъ что оно отъ Мери Лоуторъ. Онъ до сихъ поръ никогда не получалъ отъ нея писемъ, но теперь узналъ ея почеркъ. Не медля ни минуты, онъ повернулся и пошелъ въ домъ, и прошелъ чрезъ залу въ библіотеку. Тамъ онъ сначала распечаталъ три другія письма, два отъ лондонскихъ купцовъ и одно отъ дяди, предлагавшаго пріѣхать къ нему въ слѣдующій понедѣльникъ. Потомъ онъ распечаталъTimes, разрѣзалъ его и развернулъ на столѣ. Письмо Мери оставалось въ его рукѣ, и можно было подумать что онъ забылъ о немъ. Но онъ не забылъ, и ни на одну минуту оно не выходило у него изъ памяти. Когда онъ смотрѣлъ на другія письма, когда онъ разрѣзывалъ газету, когда старался читать новости, онъ страдалъ отъ предчувствія готовившагося удара. Прошло двадцать минутъ прежде чѣмъ онъ рѣшался разорвать конвертъ, и хотя все это время онъ старался обмануть себя какимъ-нибудь занятіемъ, онъ сознавалъ что только откладываетъ неизбѣжную непріятность. Наконецъ онъ развернулъ письмо и нѣсколько минутъ собирался съ духомъ прочесть его. Онъ прочелъ его, сѣлъ въ кресло, и сказалъ себѣ что все кончено и что онъ долженъ перенесть это какъ мущина. Онъ взялъ газету и принялся изучать ее. То было время года когда газеты бываютъ не очень интересны; онъ взглянулъ на передовыя статьи и прочелъ двѣ изъ нихъ, потомъ перешелъ къ извѣстіямъ отъ полиціи. Онъ просидѣлъ тутъ около часу и все прилежно читалъ. Потомъ онъ всталъ, потянулся, и почувствовалъ что онъ теперь калѣка, что всѣ способности его не въ порядкѣ, всѣ члены обезсилѣли. Онъ вышелъ изъ библіотеки въ залу, оттуда въ столовую и ходилъ такъ взадъ и впередъ около четверти часа. Наконецъ онъ почувствовалъ что не можетъ больше ходить, вошелъ въ библіотеку, заперъ за собой дверь, бросился на диванъ и зарыдалъ какъ женщина.

Чего ему нужно, и почему это ему такъ нужно? Развѣ нѣтъ другихъ женщинъ которыя, какъ сказалъ бы ему свѣтъ, ничѣмъ не хуже Мери? Есть ли примѣръ чтобы мущина умеръ вслѣдствіе обманутой любви? Развѣ это не такая вещь которую онъ долженъ стряхнуть съ себя и этимъ покончить? Эти и много подобныхъ вопросовъ задавалъ онъ себѣ и пытался взглянуть на дѣло съ философской точки зрѣнія. Развѣ у него нѣтъ собственной воли чтобы побѣдить врага? Нѣтъ, у него нѣтъ воли, и врагъ останется непобѣжденнымъ. Онъ сказалъ себѣ что онъ такое ничтожное существо что не въ силахъ бороться съ постигшемъ его горемъ.

Онъ ходилъ по своимъ разсадникамъ и конюшнямъ, старался заинтересоваться телятами и лошадьми, но зналъ, что еслибъ его телята и лошади всѣ заразъ издохли, это ни мало не усилило бы его горя. У него и прежде было мало надежды, но онъ согласился бы увидать свой домъ въ и за ту маленькую надежду которая была у него еще вчера. Онъ мучился не только потому что Мери была нужна ему, что онъ лишился радости которую она принесла бы ему, но ея окончательное рѣшеніе отнимало у него всю жизненность, всякую способность радоваться, всю ту внутреннюю подвижность, которая необходима чтобы заниматься дѣлами міра сего.

Сначала онъ думалъ только о себѣ, едва замѣтилъ имя своего счастливаго соперника, и ни на что не обратилъ вниманія кромѣ того факта что она сказала ему: все кончено. Онъ даже не могъ остановиться на мысляхъ, нельзя ли еще сдѣлать что-нибудь, не остается ли еще надежды, не пріятно ли будетъ подраться съ тѣмъ джентльменомъ, отнестись ли къ ней съ презрѣніемъ или протестовать противъ ея жестокости. Онъ думалъ только объ ударѣ и о своей неспособности вынесть его. Не лучше ли выстрѣлить себѣ въ голову и тѣмъ все кончить?

Онъ ни разу не взглянулъ на письмо пока опять не вошелъ въ библіотеку. Тогда онъ вынулъ его изъ кармана и прочелъ внимательно. Да, она это скоро рѣшила. Сколько времени прошло съ тѣхъ поръ какъ она уѣхала изъ ихъ прихода? Теперь еще октябрь, а она была здѣсь предъ самымъ убійствомъ, даже наканунѣ. Капитанъ Вальтеръ Маррабель! Нѣтъ, онъ, кажется, никогда не слыхалъ о немъ. Какой-нибудь господинъ съ усами и съ военною осанкой, одинъ изъ тѣхъ людей которыхъ онъ всегда ненавидѣлъ, которымъ всегда дѣло до чужаго счастія. Съ такой точки зрѣнія взглянулъ теперь Джильморъ на капитана Маррабель. Можетъ ли такой человѣкъ сдѣлать женщину счастливою, когда у него, вѣроятно, нѣтъ даже дома или какого-нибудь пріюта, гдѣ бы онъ могъ доставить ей удобства жизни? Гоститъ у своего дяди, священника! Бѣдный Джильморъ выразилъ сожалѣніе что этотъ дядя не задохся предъ тѣмъ какъ принялъ такого гостя. Потомъ прочелъ заключительную фразу письма Мери, гдѣ она выражала надежду что они останутся друзьями. Что за бездушная насмѣшка! Друзья! Какая можетъ быть дружба между двумя существами, изъ которыхъ одно сдѣлало другое такимъ несчастнымъ, такимъ безжизненнымъ каковъ онъ теперь!

Около получаса онъ утѣшалъ себя мыслью что онъ поймаетъ капитана Маррабель и исколотитъ его. Онъ, мировой судья, вообразилъ себя въ правѣ придти съ кнутомъ и избить его, а можетъ-быть и застрѣлить, за то что человѣкъ этотъ счастливъ въ томъ въ чемъ онъ самъ потерпѣлъ неудачу! Но онъ слишкомъ хорошо зналъ свѣтъ въ которомъ жилъ, чтобы позволитъ себѣ надолго остановиться на такихъ мысляхъ. Можетъ-бытъ, лучше было бы жить на свѣтѣ, еслибы такая месть была дозволена, но онъ хорошо сознавалъ что теперь она невозможна, и если Мери Лоутеръ угодно отдать себя своему проклятому капитану, то помѣшать ей нельзя. Ему больше ничего не остается какъ уѣхать куда-нибудь и остаться наединѣ со своею тоской тамъ, гдѣ никто не будетъ знать что онъ тоскуетъ.

Когда пришелъ вечеръ, и одиночество сдѣлалось ему невыносимо, онъ подумалъ что хорошо бы сходить къ викарію. Эта обманщица пишетъ что она извѣстила объ этомъ своего друга. Онъ взялъ шляпу, пошелъ по полю и дошелъ до церковной ограды, до того самаго мѣста гдѣ онъ въ послѣдній разъ видѣлся съ Мери, но тутъ у него пропала рѣшимость идти въ домъ викарія. Для мущины есть что-то унизительное въ неуспѣшной любви. Если человѣкъ потерпѣлъ неудачу въ денежныхъ дѣлахъ, если онъ безуспѣшно добивался выбора въ парламентъ, если онъ даже былъ забаллотированъ въ клубѣ, то онъ можетъ сказать объ этомъ друзьямъ, но онъ съ трудомъ принудитъ себя сказать своему лучшему другу что его Мери предпочла ему другаго. Несчастіе Джильмора было уже извѣстно Фенвикамъ, и несмотря на то что онъ пошелъ къ нимъ искать утѣшенія, онъ не рѣшился показаться имъ. Одинокій возвратился онъ домой и всю ночь метался и тосковалъ.

На слѣдующее утро было не легче. Онъ бродилъ до четырехъ часовъ окончательно убитый тяжестью своего горя. Была суббота, и когда зашелъ почталіонъ, онъ еще не написалъ отвѣта на предложеніе дяди. Думая объ этомъ, онъ шелъ погруженный въ свое горе, положивъ руки въ карманы, когда предъ нимъ на тропинкѣ неожиданно явилась мистрисъ Фенвикъ. Въ это утро у ней съ мужемъ было опять совѣщаніе, и это посѣщеніе было его слѣдствіемъ. Онъ тотчасъ же самъ заговорилъ о дѣлѣ.

-- Вы пришли поговорить со мной о Мери Лоутеръ, сказалъ онъ.

-- Я пришла сколько-нибудь утѣшить васъ, если это возможно, сказала она.-- Франкъ просилъ меня сходить.

-- Это невозможно, возразилъ онъ.

-- Мы знаемъ какъ это тяжело, другъ мой, сказала она,-- но есть утѣшеніе.

-- Для меня его нѣтъ. Я положилъ въ это все мое сердце и теперь никогда этого не забуду.

-- Я знаю какъ вы этого желали, да и мы тоже. Это большое горе, но оно пройдетъ!

Онъ молча покачалъ головой.

-- Господь слишкомъ милостивъ, продолжила она,-- чтобъ оставить васъ долго въ такомъ горѣ.

-- Такъ вы думаете что нѣтъ никакой надежды? спросилъ онъ.

Что могла она отвѣтить ему? Могла ли она, зная о рѣшеніи Мери, поощрять его любовь?

-- Я знаю что нѣтъ никакой надежды, продолжалъ онъ.-- Я не знаю что съ собой дѣлать, мистрисъ Фенвикъ, какъ держать себя. Глупо говоритъ о смерти, но я чувствую, что если я не умру, то сойду съ ума. Я ни на чемъ не могу остановить мысли.

-- Горе еще слишкомъ свѣжо, Гарри, сказала она.

Она прежде никогда не называла его Гарри, хотя мужъ ея всегда звалъ его такъ, и теперь она употребила это имя изъ сочувствія къ нему.

-- Я не знаю почему я принимаю это не такъ какъ другіе, сказалъ онъ:-- можетъ быть оттого что я слабѣе. Я съ самаго начала увидѣлъ что съ ней связано все мое существованіе. Я всегда ожидалъ того что теперь случилось. О, мистрисъ Фенвикъ, еслибы Богъ убилъ меня въ это мгновеніе, это было бы милостью!

И онъ бросился на землю къ ея ногамъ, но тотчасъ вскочилъ.

-- О, еслибы вы знали какъ я презираю себя за все это! какъ я ненавижу себя!

Она не хотѣла покинуть его и оставалась съ нимъ пока онъ согласился идти къ нимъ. Онъ будетъ у нихъ обѣдать, а потомъ Франкъ проводитъ его домой. Что же касается до посѣщенія дяди, то въ этомъ дѣлѣ мистрисъ Фенвикъ не считала себя компетентною давать совѣты: они поговорятъ съ Франкомъ, и можно будетъ послать верховаго въ Салисбери въ воскресенье утромъ.

Когда онъ шелъ въ домъ настоятеля подъ руку съ этою хорошенькою женщиной, ему, можетъ-быть, было уже легче.