I. Корни древнехристианского коммунизма

Мы уже сказали, что ход развития, описанный нами в начале предыдущей главы и иллюстрированный примером Афин, выпал на долю всех наций и народов древности.

Не избежал ее. и владыка мира Рим. Когда он достиг высшей точки внешнего могущества, его внутренний упадок зашел уже очень далеко. Это государство, заключавшее в себе все страны, окружающие Средиземное море, представляло конгломерат государств, которые все шли одним путем: одни, расположенные на востоке и на юге от Средиземного моря, обогнали Рим, другие — на севере и на западе — отстали от него; но они усиленно стремились достигнуть высоты, на которой стояла столица, и дойти вместе с нею до того, что уже было достигнуто Грецией и странами востока, — до полного социального разложения.

Мы видели, как совершился упадок афинской народной свободы и как республика созрела для перехода к самодержавию. Так же происходило дело и в других демократических государствах, то же произошло и в Риме. В то время, к которому приурочивают рождение Христа, происходила агония Римской республики и появились начала цезаризма.

Аристократия и демократия оказались тогда одинаково несостоятельными. Ядро народа, свободное крестьянское сословие, зачахло в римском государстве, во многих местностях оно совершенно исчезло. Величие и слава государства создались на почве разорения крестьянина. Вечные войны, которые велись земским ополчением, довели крестьянское хозяйство до упадка, между тем как крупные землевладельцы, хозяйничавшие при помощи рабов, не пострадали. Напротив, именно эти войны доставляли им необычайно дешевых рабов. Поэтому нет ничего удивительного в том, что рабовладельческое хозяйство быстро разрослось и вытеснило хозяйство свободного крестьянина. Свободное, сильное крестьянство таяло, как снег на солнце; местами оно еще перебивалось кое–как, но большая часть его превратилась в пролетариат, т. е. в босяцкий пролетариат, ибо спрос на наемный труд был тогда еще невелик и крестьянам нечего было делать. В промышленности, так же как и в земледелии, господствовал труд рабов. Безземельные крестьяне стекались в крупные города, где они вместе с вольноотпущенными рабами образовывали низший слой населения.

Но пока существовала демократическая республика, массовая бедность не была еще массовой нищетой. Потеряв все, народ сохранил свою политическую силу и отлично умел пользоваться ею, эксплуатируя различнейшим образом богатые и платившие дань покоренные области.

Политическая сила давала им не только хлеб и зрелища, но иногда также и средства производства, поземельную собственность. В течение последних веков существования Римской республики непрерывно происходили попытки создать новое крестьянство путем наделения пролетариев крестьянскими наделами. Но все эти попытки остановить ход экономического развития были безуспешны. Они разбивались о политическое и экономическое превосходство крупных землевладельцев, по мере сил мешавших проведению этих попыток; если же они и удавались, земледельцы быстро вытесняли вновь созданных крестьян и скупали их земли. С другой стороны, эти попытки разбивались также и об испорченность босяцкого пролетариата, не желавшего уже работать и предпочитавшего увеселения столицы бедной, полной труда и забот жизни мелкого крестьянина в деревне. Нередко пролетарии мешали осуществлению социальных реформ, предпринимаемых для их же пользы, быстро растрачивая наделенные им имения или продавая свою политическую силу богатым крупным землевладельцам и направляя ее против социальных реформаторов.

Важнейшие из этих попыток социальной реформы были начаты и происходили под руководством двухГракхов —Тиверия Семпрония Гракха (род. 163, уб. своими противниками–аристократами в 133 г. до нашего летоисчисления) и более решительного и радикального Кая Семпрония Гракха, род. в 153 г., продолжавшего дело своего старшего брата, но так же, как и последний, павшего жертвой ненависти владельцев латифундий. Гракхов называли коммунистами, но это совсем неверно. Они стремились не к уничтожению частной собственности, а к созданию новых собственников, к восстановлению сильного крестьянства как наиболее прочной основы частной собственности.

Здесь они действовали совершенно согласно с экономическими условиями своей эпохи. Правда, тогда не только крупное землевладение вытесняло мелкое, но и крупное производство — мелкое. Однако это происходило не вследствие технического и экономического превосходства первого над вторым, а вследствие необычайной дешевизны употребляемой рабочей силы —рабов.

Беспрерывные войны выбрасывали на рынок многочисленных военнопленных, продававшихся в рабство. Многие войны римлян были вызваны именно потребностью крупных землевладельцев в дешевых рабах; это была просто охота на рабов.

Накоплялись огромные массы рабов, поэтому не удивительно, что цены на них сильно упали. Уже в Афинах рабство вследствие подобных же условий было сильно развито. Около 300 г. до начала нашего летоисчисления в Афинах на 21 000 граждан насчитывали 400 000 рабов. Об Эсхиле в доказательство его необыкновенной бедности рассказывают, что он имел толькосемьрабов. В Риме злоупотребления рабами сделались еще хуже. Римский полководец Лукулл (во второй половине I в. до Р. Х.) продал в рабство военнопленных потри марки(на немецкие деньги) за штуку!

Теперь стало выгодным скупать большие партии рабов — богатые римляне имели их целые тысячи — и заставлять их работать совместно. Вместо небольших предприятий устраивались большиеплантациии, как их называют,фабрики.Но такое название крупных промышленных предприятий греков и римлян неточно. Эти предприятия имели совсем иной характер, чем современные мануфактуры и фабрики, их нельзя противополагать мелким предприятиям. Крупные промышленные предприятия, основанные на рабском труде, нельзя сравнивать с фабриками; если же непременно хотят привести для сравнения современное явление, то их можно сравнить только с тюремными работами.

Никто не станет утверждать, что последние представляют высший способ производства в сравнении со свободным ремеслом. Рабский труд, особенно в сельском хозяйстве, был до крайности груб и непроизводителен[10]; в крупных предприятиях отдельный раб производил гораздо меньше, чем свободный рабочий в мелком предприятии. Если производство в крупных предприятиях все–таки было дешевле, это происходило лишь оттого, что рабы почти ничего не стоили, и оттого, что при дешевизне и многочисленности рабов не было необходимости беречь или хорошо кормить и одевать их. Об их гибели не заботились: материала для замещения погибших было достаточно.

Отсюда ясно, что вытеснение мелкого производства крупным основывалось в Риме на совершенно иных условиях, чем нынешнее однородное явление. Не было еще условий, необходимых для возникновения более совершенного способа производства, чем мелкие предприятия (в земледелии и ремесле), т. е. общественного (genossenchaftlich). Поэтому если Гракхи как представители интересов пролетариата отнюдь не были коммунистами, то это вполне соответствовало существовавшим тогда экономическим условиям.

То же, что было сказано о Гракхах, можно сказать и о Катилине (род. в 108 г. до начала нашего летоисчисления), он был вождем заговора против господства римских землевладельцев; когда все попытки его партии захватить политическую власть в свои руки оказались безуспешными, он и его сторонники были принуждены к открытому восстанию и пали в геройской борьбе с несравненно более сильными противниками (62 г. до начала нашего летоисчисления). Его также окрестили коммунистом (Моммзен — даже «анархистом»), но совершенно неосновательно. Катилина, так же как и Гракхи, вовсе не стремился к уничтожению частной собственности, к введению коммунистического строя общества. Он добивался захвата политической власти через посредство неимущих, чтобы сделать их имущими.

Мышление пролетариев и их друзей получило иное направление, когда политическая жизнь замерла; неимущие нравственно и политически пали так же низко, как имущие, когда демократия сделалась такой же шаткой, как аристократия, и когда была подготовлена почва для появления самодержца, императора, повелителя наемного войска и для зачатков бюрократии.

Вместе с политической силой иссяк важнейший (вернее, единственный) источник доходов античного пролетария. Теперь бедность означала также нищету. Бедность масс вызвала в римском обществе ужасные, неизвестные дотоле явления. Пауперизм, бедность и нищета масс сделались важнейшим социальным вопросом — вопросом, все настоятельнее требовавшим разрешения, ибо социальное развитие шло своим путем, средние слои исчезали все более и более, богатые становились все богаче, число неимущих возрастало.

Но не один только этот социальный вопрос волновал общество римского государства. Упадок свободного крестьянства, поведший к цезаристскому абсолютизму, явился предтечей экономического упадка всего общества.

Еще прежде чем римское общество оказалось несостоятельным политически, оно деморализовалось в военном отношении. Вместе с крестьянами исчезли воины ополчения. Их место заняло наемное войско, самая крепкая опора деспотизма. Но это войско, непобедимое внутри государства, вскоре лишь с трудом могло отражать внешних врагов, особенно германцев, становившихся все смелее, в то время как римское войско падало все ниже и ниже.

Это обстоятельство имело чрезвычайно важные экономические последствия. Завоевательные войны предпринимались реже, беспрерывная война, происходившая на границах, все более и более принимала характер чисто оборонительной, результатом которой было гораздо больше потерь солдат, чем добычи военнопленных. Привоз рабов становился мало–помалу все незначительнее. Но с прекращением обильного привоза рабов пала основа тогдашнего крупного производства, особенно в земледелии. Рабство вообще не исчезло, но оно все заметнее делалось роскошью.

Это, однако, не означало возврата к свободному крестьянству и ремеслу. Промышленность большею частью осталась в руках рабов. Сокращение привоза рабов лишь изредка вело к возникновению свободного сильного ремесла, обыкновенно же благодаря ему промышленность падала и исчезала. Не лучше дело шло в сельском хозяйстве. Свободные крестьяне были обездолены и уничтожены рабским хозяйством, и там, где крестьянское хозяйство в римском государстве исчезло, оно уже не могло укорениться снова. Хотякрупные предприятиястановились все невыгоднее, нокрупное землевладениесохранилось и даже расширилось, ибо оно все–таки вернее могло противостоять хищническим аппетитам императорских чиновников и опустошениям, причиняемым главным образом несчастными войнами, чем мелкие землевладельцы.

Но в конце концов оно но могло уже поддерживатькрупного производства.Последнее суживалось все более и более, и о бок с ним начала развиваться система разделения больших имений — целиком или частью — на небольшие участки и отдачи их варендуза определенные повинности и отработок, отдавались они так называемымколонам,которых, особенно в позднейшие века империи, старались по возможности теснее прикрепить к земле; они были предшественниками средневековых крепостных (Hörige).

Причиной этого прикрепления былобыстрое уменьшение рабочих силв государстве. За исключением немногих богачей и относительно небольшого числа свободных, самостоятельных работников в жалких остатках крестьянского хозяйства и ремесла, масса населения состояла из босяцкого пролетариата и рабов. Не имея настоящей семьи и живя большею частью в самых ужасных условиях, ни те ни другие не были в состоянии давать достаточный прирост населения. Многочисленные неудачные войны еще увеличивали дефицит в людях. Население заметно убывало. Чтобы иметь колонов и солдат, господствующие классы Рима все чаще бывали вынуждены привлекать в государство иностранцев, варваров, так что в конце концов военное и промышленное сословия страны состояли преимущественно из пришлых иностранцев и их потомков.

Но этого было недостаточно для возмещения убыли населения; приходилось пользоваться все более грубыми и некультурными элементами.

Римская культура могла достигнуть своей высоты лишь благодаря бывшему в ее распоряжении изобилию рабочей силы, тратившейся ею без расчета. Уничтожилось изобилие рабочей силы — исчезло и изобилие продуктов. Сельское хозяйство и промышленность падали, становились все более грубыми и варварскими. А затем пришли в упадок искусство и наука.

Этот социальный упадок совершался в течение длинного промежутка времени. Прошло несколько веков, пока Рим спустился с высоты гордого величия, которую он занимал при Августе и его первых преемниках, до того жалкого уровня, на котором он стоял в начале переселения народов. Но толчок к упадку был уже дан в I в. нашего летоисчисления, и во многих чертах его тогда уже можно распознать. С этим упадком и благодаря ему выросла новая социальная сила, спасшая во всеобщем крушении все, что можно было спасти, и передавшая, наконец, остатки римской культуры германцам, где и положила начало новой высшей культуре. Силой этой былохристианство.

II. Сущность древнехристианского коммунизма

Как во времена упадка Греции, так и теперь, в эпоху Римской империи, все мыслящие и сочувствующие своим страждущим братьям люди чувствовали себя принужденными искать выхода из ужасного положения, в котором находилось общество.

Вопрос об этом выходе разрешался различнейшими способами, воскресили также и платоновский идеал, но теперь он мог иметь еще меньше влияния, чем в эпоху своего возникновения. Правда, неоплатоник Плотин (в III в. наш. лет.) настолько сумел завоевать симпатии высших классов, даже императора Галлиена и его супруги Салонины, что мог надеяться основать при их помощи город по образцу платоновской общины. Но этот салонный коммунизм модного философа был просто одной из множества забав, помогавшихвысокопоставленным бездельникамубивать время. Не было сделано даже попытки осуществить этот план, кроме, впрочем, изобретения имени для будущей колонии — Platonopolis (Платоноград).

Государственная власть повсюду встречала недоверие и равнодушие, разложение социального организма дошло до такой степени, что от смертного, хотя бы могущественнейшего из императоров, нельзя было ожидать, что ему удастся вдохнуть в него новую жизнь. Только сверхчеловеческая сила, только чудо могли сделать это.

Кто не верил в чудо, впадал в унылый пессимизм или оглушал себя бессмысленными наслаждениями. Но из символических энтузиастов, неспособных ни на то, ни на другое, многие начали верить в чудо. Чаще всего это случалось среди энтузиастов из низших слоев народа. Они сильнее всего чувствовали всеобщий упадок и вместе с тем не имели возможности одурманиваться наслаждениями и не чувствовали также похмелья, часто следующего за одурманиванием и легко создающего пессимизм. В их именно среде прежде всего и возникла идея, что в скором времени с небес сойдет Спаситель и создаст на земле славное царство, в котором не будет ни войны, ни бедности, где будут господствовать мир, радость, изобилие и бесконечное блаженство. Спаситель был помазанник Божий — Христос[11].

Раз возможность чуда была допущена, все границы фантазии рушились и всякий из верующих мог представлять себе грядущее царство как можно прекраснее. Не только общество — вся природа должна была измениться, все вредное должно было исчезнуть из нее, все наслаждения, доставляемые ею, должны были, безмерно увеличившись, радовать людей[12].

Первым христианским сочинением, в котором высказываются подобные ожидания, было так называемое«Откровение Иоанна»,Апокалипсис, написанный, вероятно, вскоре после смертиНеронаи возвещающий, что в ближайшем будущем начнется страшная борьба между возвратившимся Нероном–антихристом и возвратившимся Христом, борьба, в которой будет участвовать вся природа. Христос выйдет из этой новой борьбы победителем. Он сделается основателем тысячелетнего царствия, где вместе с ним будут царствовать благочестивые и где смерть не будет иметь власти над ними. Но мало того, после окончания этого царства возникнет новое небо и новая земля, а на этой земле новый Иерусалим, жилище блаженства.

Тысячелетнее царствие — государство будущего древних христиан; отсюда названиехилиастических[13]для всех возникающих в христианских сектах, преувеличенных ожиданий возникновения нового общества.

Опираясь на апокалипсис, многие христианские учителя первых веков христианства высказывали хилиастические надежды, а некоторые из них, как например Ириней (во II в.) и даже еще Лактанций (ок. 320 г. наш. лет.), описывали будущий рай на земле очень подробно и в самых ярких, чувственных красках. Только когда условия жизни христианства совершенно изменились, когда оно перестало быть религией одних лишь несчастных и угнетенных пролетариев, рабов и их друзей, когда оно сделалось также религией сильных и богатых, тогда хилиазм мало–помалу перестал пользоваться благосклонностью официальной церкви, так как он всегда имел революционный оттенок, всегда был как бы пророчеством грядущей гибели существующего общества.

Во второй половине IV в. и первой половине V в. св. Августин (ум. 430) впервые выступил решительным противником неудобного учения и разбивал его целым рядом сложных толкований апокалипсиса. С тех пор хилиазм стали считать «ересью». Официальная церковь переместила грядущее царствие блаженства на небеса.

Хилиастические ожидания — один из наиболее выдающихся признаков древнехристианской духовной жизни. Но предположение, что древнее христианство черпало существеннейшую часть своего могущества в хилиазме, было бы так же ошибочно, как мнение, что сила современной социал–демократии основывается на обещании какого–то «государства будущего».

Древнее христианство сделалось непобедимым для повелителей своей эпохи тем, что оно сталонеобходимымдля массы населения. Победе его способствовали неблагочестивые мечты,апрактическое влияние.

Это практическое влияние мы и рассмотрим теперь.

Великим социальным вопросом времен империи был, как мы уже видели, пауперизм. Все попытки государства противодействовать ему оказывались безуспешными. Многие императоры и частные лица старались справиться с ним при помощи благотворительных учреждений. Но все делалось в очень недостаточных размерах; это были капли, падавшие на раскаленный камень, а к тому же жадная римская бюрократия была не особенно хорошим управляющим в подобных учреждениях.

Пессимисты и люди, искавшие лишь наслаждений, делали против пауперизма то же, что они делали против других зол в государстве и обществе, т. е. ровноничего.Они объявляли, что факт существования подобных условий очень грустен, но что они неизбежны и что философы не должны бороться против неизбежного.

Не так поступали сангвиники–энтузиасты и пролетарии, чувствовавшие эти ужасные условия на своей собственной шкуре. Они не могли смотреть на них спокойно; онидолжныбыли стремиться к тому, чтобы положить им конец. Нуждающимся нельзя было помочь преувеличенными мечтами о блаженстве, которое Мессия принесет с небес. Те же самые слои, в которых возник хилиазм, явились также и почвой для энергических попыток одолеть существующую нищету. Попытки эти должны были иметь совсем иной характер, чем попытки Гракхов. Последние обращались к государству, они хотели, чтобы пролетариат захватил политическую власть и воспользовался ею. Теперь же всякое политическое движение прекратилось и государственная власть не пользовалась никаким кредитом. Не при помощи государства, а помимо него, при помощи особенных, совершенно не зависимых от него организаций новые социальные реформаторы хотели преобразовать общество.

Еще важнее было другое различие. Движение Гракхов было полукрестьянское; оно опиралось не только на городских пролетариев, но также и на обнищавших крестьян. Оно хотело и первых также сделать крестьянами. Городской пролетариат не порвал еще своей связи с крестьянством.

В эпоху империи город и деревня уже совершенно отделились один от другого. Городское и сельское население представляли две нации, переставшие понимать друг друга. Христианское движение было вначале исключительно городским движением, так что «крестьянин» и «не–христианин» сделались однозначными понятиями[14].

Здесь–то и коренится различие между социальной реформой Гракхов и социальной реформой христиан. Первая имела целью заменить план таторское и пастбищное хозяйство крестьянским; существующего распределения собственности она касалась лишь для того, чтобы проложить путь к реформеспособа производства.Но именно поэтому она, как мы видели, неизбежно должна была признавать частную собственность (на средства производства).

Направление древнего христианства определялось вначале столичным босяцким пролетариатом, отвыкшим от труда. Этим элементам производство казалось довольно безразличною вещью; их идеалом были птицы небесные, не сеющие, не жнущие, а сыты бывающие. Стремясь к иному распределению собственности, они имели в виду несредства производства,асредства потребления.Коммунизм потребления вовсе не был чем–либо неслыханным для босяцкого пролетариата того времени. В последние времена республики периодические общественные кормления огромных масс нуждающихся и раздача им средств пропитания сделались обычным явлением; происходили они еще и в первые времена империи: что могло быть естественнее стремления привести эти кормления и раздачи в систему, добиться правильного коммунизма наличных средств потребления отчасти путем равномерного распределения, отчасти же путем общего пользования ими.

Возникли не только коммунистические идеи в этом духе, но вскоре даже коммунистические общины для их осуществления. Впервые они появились на востоке, наиболее ушедшем вперед в экономическом отношении, особенно же среди евреев, которые еще до появления христианства питали апокалиптические надежды и у которых уже ок. 100 г. до начала нашего летоисчисления существовал тайный коммунистический союз ессеев.

«Богатство они ставят ни во что, — говорит о них Иосиф, — и, напротив, очень хвалят общность имущества; между ними нет ни одного более богатого, чем прочие. У них есть закон, по которому все желающие поступить в их орден должны отдавать свое имущество для общего пользования, поэтому у них не заметно ни достатка, ни излишества, но у них все общее, как у братьев… Они не живут все вместе в одном городе, но у них во всех городах есть свои особенные дома, и когда члены их ордена приходят к ним из других мест, они делятся с ними своим имением, и пришельцы могут пользоваться им, как своим собственным. Не будучи совсем знакомыми, они без дальних околичностей останавливаются один у другого и ведут себя так, словно они всю жизнь были в теснейших отношениях друг с другом. Путешествуя, они берут с собою только оружие для защиты от разбойников. В каждом городе у них есть заведующий, раздающий странникам одежду и пищу… Они не торгуют между собою, но если кто–либо дает нуждающемуся то, что ему нужно, то и от него получает необходимое. Если он даже сам не в состоянии что–либо дать, то все–таки смело может просить у всякого о том, что ему нужно»[15].

Совершенно так же были организованы первые христианские общины. Играло ли здесь роль сознательное подражание и как велико было его значение, это еще не выяснено. Сходство одних с другими могло возникнуть вследствие одинаковости условий, при которых они выросли. Во всяком случае христианские общины быстро опередили ессеев в одном отношении: они были интернациональны соответственно интернациональности великой Римской империи, а это имело большое значение. Ессеи крепко держались еврейства. Они остались небольшой сектой и едва ли насчитывали когда–либо более 4000 членов. Христианство же завоевало Римскую империю.

Сначала христиане очень стремились к введению полного коммунизма. Иисус в Евангелии Матфея (Мф. 19:21) говорит богатому юноше: «Если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим»[16]. В Деяниях апостольских (Деян. 4:32, 34–35) первая община в Иерусалиме описывается следующим образом: «Никто ничего из имения своего не называл своим, но все у них было общее. <…> Не было между ними никого нуждающегося, ибо все, которые владели землями или домами, продавая их, приносили цену проданного и полагали к ногам апостолов; и каждому давалось, в чем кто имел нужду». Как известно, Бог покарал Анания и Сапфиру смертью за то, что они хотели утаить часть своих денег от общины[17].

Практически этот род коммунизма сводился к превращению всех средств производства в средства потребления и к раздаче их бедным; если бы это получило всеобщее применение, то положило бы конец всякому производству. Как бы мало первые христиане в качестве нищих философов ни заботились о производстве, на таком основании нельзя было бы построить прочного большого общества.

Тогдашнее состояние производства обусловливало существование частной собственности на средства производства, и первые христиане не могли одолеть этого препятствия[18]. Поэтому они должны были стараться сочетать частную собственность с коммунизмом. Но при этом они не могли следовать примеру Платона, сделавшего коммунизм привилегией аристократии и сохранившего частную собственность для массы народа. Теперь именно последняя нуждалась в коммунизме.

Сочетание коммунизма и частной собственности совершилось так, что все сохраняли право собственности насредства производства,и требовался только коммунизмпотребления и пользованиясредств к жизни.

Конечно, в теории этого различия не существовало, тогда не было таких резких разграничений в экономических понятиях. Но практика сводилась именно к этому разграничению, и только при его помощи можно понять кажущееся противоречие в учении Церкви, которая в первые века одновременно прославляет общность имущества и противится всякому фактическому посягательству на частную собственность.

Имущие должны были сохранить и пользоваться принадлежавшими им средствами производства, особенно же землею; но все средства потребления, принадлежавшие им или приобретаемые ими — пища, одежда, жилища и деньги для покупки их, — должны предоставляться в распоряжение христианской общины. «Следовательно, общность имущества была только общностьюпользования.По братскому соглашению каждый христианин имел право на имущество всех членов всей общины, и в случае надобности он мог требовать, чтобы имущие члены общины уделили ему своего имения столько, сколько нужно было для удовлетворения главнейших потребностей. Каждый христианин мог пользоваться имуществом своих братьев, и богатые не имели права отказывать своим нуждающимся братьям в пользовании и употреблении своего имущества. Так, напр., христианин, не имеющий жилища, мог требовать помещения у другого, имеющего два или три дома; однако последний все–таки оставался их владельцем. Но благодаря коммунизму пользования он должен был передать один из них в пользование другого[19].

Те средства к жизни, которые можно было перевозить, а также и деньги свозились в одно место, и для раздачи их выбирались особые общинные чиновники.

Полный коммунизм первоначального христианства был нарушен, хотя и частичным, признанием частной собственности. Ему, однако, пришлось испытать еще более сильные ограничения.

Мы уже видели при рассмотрении платоновского государства, что коммунизм потребления очень тесно связан супразднением семьи и единобрачия.Достигнуть этого можно двумя путями: введением общности жен и детей или отказом от половых сношений, безбрачием. Платон избрал первый путь, ессеи — последний. Они поклонялись безбрачию. Христианство со своими первоначальными радикально–коммунистическими стремлениями также пыталось упразднить семью и брак; попытки эти носили аскетический характер, наиболее соответствовавший пессимистическому настроению этой эпохи. Но существовали также христианские секты, проповедовавшие и практиковавшие более жизнерадостную форму упразднения семьи и брака, так, напр., адамиты, гностическая секта II в.

В Евангелии Матфея (Мф. 19:29) Христос говорит: «И всякий, кто оставит домы, илибратьев,илисестер,илиотца,илимать,илиженуилидетей,или земли ради имени моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную». А в Евангелии Луки Христос восклицает: «Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самойжизнисвоей,тот не может быть Моим учеником»(Лк. 14:26)[20].

Всем древнехристианским общинам присуще стремление хотя бы до известной степени упразднить семейную жизнь. Отсюда установление, что ежедневные трапезы должны быть общими (ср.: Деян. ап. 2:46).

Эти трапезы любви соответствовали общественным трапезам, сисситиям спартанцев и платоновского государства[21]. Они были естественным следствием коммунизма средств потребления.

Однако христианство, как мы уже говорили выше, не могло уничтожить мелкого производства и частной собственности на средства производства. Асними неизбежно связана семья не только как форма сожительства мужа с женою, родителей с детьми, но и как хозяйственная единица. Так как христианство не могло дать нового способа производства, то ему не удалось также уничтожить прежнюю форму семьи, хотя она сильно противоречила коммунизму потребления. Характер общества определяется главным образом не способом потребления, а способом производства. Желанное упразднение семьи и брака, так же как и полный коммунизм, было несогласимосраспространением христианства в обществе. Оно всегда ограничивалось отдельными сектами и корпорациями. Ему не удалось достигнуть всеобщего значения.

III. Упадок древнехристианского коммунизма

Примирить противоречие между семьею и коммунизмом потребления и пользования мог только необыкновенный энтузиазм. Он и был налицо в первых христианских общинах. Но чем многочисленнее становились христиане, тем меньше делалось (в сравнении с общим числом) число необыкновенно одаренных натур в их среде. А социальные условия погибающего Рима возбуждали в обыкновенных, средних людях все другое, но не деятельную преданность. В этом отношении ни один класс не представлял исключения. Поэтому в христианских общинах семья очень быстро вытеснила коммунизм средств потребления. Домашние трапезы сделались правилом, общественные все более ограничивались праздничными случаями. В таком ограниченном виде они просуществовали первые века христианства, а затем пришли в полный упадок, превратились в кормления бедных, устраиваемые время от времени богачами, не принимавшими в них личного участия.

Забота о семье снова выступила на первый план; лишь то, что ей не было нужно, принадлежало общине, церкви. Общее пользование имуществом всех членов свелось к передаче избытков отдельных лиц в кассу общины. Излишек дохода над необходимым, приобретаемый каждым отдельным лицом, надлежало отдавать церкви. Такую форму принял вскоре на практике христианский коммунизм.

Но так как социальные условия времен империи, сделавшие невозможным фактическое проведение коммунизма, благоприятствовали в то же время возникновению коммунистических идей, то коммунистические традиции древнего христианства сохранялись еще долгое время. Коммунистические секты возникали снова и снова, и даже победившая все остальные католическая церковная организация в теории долго еще оставалось коммунистической.

Отцы Церкви, так же как и прежде, громили богатство и неравенство. «Несчастные! — восклицает в IV в. св. Василий по адресу богатых. — Как оправдаете вы себя перед вечным Судиею? <…> Вы возразите мне: разве я не прав, оставляя себе лишь свою собственность? Но я спрашиваю вас: что называете вы вашей собственностью? Кто дал вам ее? Вы поступаете, как человек в театре, поспешивший занять все места, чтобы воспрепятствовать войти другим, взяв для себя то, что принадлежит всем. Как же богатеют богатые, если не путем завладения вещами, принадлежащими всем? Если бы всякий брал лишь то, что нужно для поддержания его жизни, и оставлял излишек другим, то не было бы ни бедных, ни богатых». Еще в VI в. Григорий Великий писал: «Не отнимать у других их собственности — этого еще мало; нельзя считать себя невинным, пока удерживаешь для себя блага, созданные Богом для всех. Кто не дает другим своего имения, тот убийца и душегубец, он оставляет себе то, что могло бы служить для содержания бедных, а поэтому о нем можно сказать, что он убивает ежедневно стольких людей, сколько могло бы жить от его избытка. Делясь с нуждающимся, мы даем им не свое имущество, а принадлежащее им. Это не есть дело милосердия, но уплата долга»[22].

Одно из замечательнейших свидетельств о коммунистическом характере древнего христианства находится в сочинениях св. Иоанна Хризостома, т. е. Златоуста, названного так за его пламенное красноречие. Он родился в 347 г. в Антиохии и возвысился до сана константинопольского патриарха. Но смелость, с которой он клеймил безнравственность столицы и особенно двора, послужила поводом к изгнанию его императором Аркадием. Он умер изгнанником в 407 г. (в Армении).

В своей одиннадцатой гомилии (проповеди) о Деяниях апостольских этот смелый человек касается коммунизма первых христиан. Он цитирует следующую фразу из Деяний апостольских: «И великая благодать была на всех их, не было между ними никого нуждающегося». А это, продолжает он, происходило оттого, что «никто ничего из имения своего не называл своим, но все у них было общее».

«Благодать была на всех них, ибо не было никого нуждающегося, т. е. потому что они давали так усердно, что никто не оставался бедным. Они давали не одну только часть, оставляя другую себе, и давали не так, как свою собственность. Они упразднили неравенство и жили в изобилии; и делали они это похвальнейшим образом. Они не осмеливались отдавать свои дары в руки нуждающихся, не дарили они также с высокомерной снисходительностью, но приносили свои дары к стопам апостолов и делали последних повелителями и распределителями даров. Все нужное бралось тогда из запасов общины, а не из частной собственности отдельных лиц. Таким образом, дающие не могли возгордиться.

Если бы мы теперь сделали то же самое, то все мы, богатые и бедные, жили бы гораздо счастливее; и бедные выиграли бы от этого не больше, чем богатые… ибо дающие не только не беднели, но обогащали бедных.

Представим себе дело так: все передают свое имущество в общественную собственность. Пусть никто не тревожится об этом, ни бедный, ни богатый. Сколько же, думаете вы, собирается денег? Я полагаю, утверждать это категорически, конечно, трудно, но если бы каждый дал все свои деньги, поля, поместья, дома (я не хочу говорить о рабах, первые христиане, вероятно, не имели их потому, что, должно быть, отпускали их на волю), то собрался бы наверно миллион фунтов золота, и пожалуй, даже вдвое и втрое больше. Скажите, сколько человек живут в нашем городе [Константинополе]? Сколько в нем христиан? Не будет ли их сотня тысяч? А сколько язычников и евреев? Сколько тысяч фунтов золота должны здесь собраться! Сколько ж у нас бедных? Не думаю, чтобы их было более пятидесяти тысяч. Сколько было бы нужно, чтобы кормить их ежедневно? Если они будут есть за общим столом, то расходы не могут быть особенно большими. Что же мы будем делать с нашею огромною казною? Думаешь ли ты, что она когда–нибудь может истощиться? И не снизойдет ли на нас благодать Божия, в тысячу крат обильнее? Разве мы не превратим земли в рай? Если это у трех или пяти тысяч (первых христиан) дало такие блестящие результаты и никто из них не терпел нужды, насколько лучше должно это удастся в такой огромной массе? Ведь всякий из вновь прибывающих прибавит что–нибудь к нашему богатству.

Раздробление имущества является причиной излишней траты, а потому и бедности. Возьмем для примера семейство, состоящее из мужа, жены и десяти детей. Она занимается ткачеством, он находит заработок на рынке. Когда им нужно будет больше — если они будут жить вместе или же если разойдутся? Очевидно, если разойдутся. Если десять сыновей будут жить врозь, им нужно будет десять домов, десять столов, десять слуг и все другое, умноженное в той же мере. Как поступают с рабами? Разве их не заставляют есть вместе, для того чтобы избегнуть лишних расходов? Раздробление ведет всегда к расточению, объединение — к сбережению наличных благ. Так теперь живут в монастырях и так прежде жили верующие. Кто тогда умирал от голода? Кто не насыщался в изобилии? И все–таки люди боятся этого состояния больше, чем прыжка в безбрежное море. Если бы мы только сделали попытку и смело взялись за дело! Сколько блага могло бы это принести. Если тогда, когда число верующих было так ничтожно, всего три–пять тысяч, когда весь мир относился к нам неприязненно и когда нам негде было искать утешения, если тогда наши предшественники так решительно взялись за дело — насколько больше уверенности должны мы иметь теперь, когда милостию Божией повсюду есть верующие! Кто бы тогда еще захотел остаться язычником? Я думаю — никто. Мы привлекли бы на свою сторону всех, все стали бы относиться к нам благосклонно»[23].

Златоуст кончает свои рассуждения предложением осуществить его план.

Эта трезвая, чисто экономическая, лишенная всякой религиозной напыщенности проповедь чрезвычайно интересна во всех отношениях. Она ясно обрисовывает коммунизм древнего христианства, традиции которого в то время еще были живы; но она дает также ясно понять, что это был лишь коммунизм потребления, а не коммунизм производства. Златоуст старается склонить своих слушателей в пользу коммунизма, доказывая им цифрами, насколько общее хозяйство экономнее раздробления на многие хозяйства. Но о том, кто должен производить все нужное для этого коммунистического хозяйства, Златоуст не говорит ни слова. В этой области все должно было остаться по–старому.

Предложение Златоуста осталось неосуществленным. Как далеко Церковь уже удалилась от коммунистической сущности своего начала, он говорит и сам: «Люди боятся коммунизма больше, чем прыжка в открытое море». Так же ясно, как Златоуст, говорили и другие Учителя Церкви. Именно их страстные речи против богачей,христианскихбогачей, доказывают, что со II в. из Церкви исчезало не толькопрактическое применениекоммунизма, но дажедухего, чувство равенства и братства.

Опять оказалось, что материальные условия сильнее идей и господствуют над ними. Церковь с неотразимой силой стремилась приспособить свое учение к изменившимся вследствие ее распространения условиям. Так как коммунистические традиции нельзя было уничтожить, то их старались истолковать в ином смысле и примирить ихсдействительностью при помощи целого ряда софизмов, всегда находившихся под рукою у тогдашней философии, более мудрствовавшей, нежели изучавшей.

С тех пор христианство отказывается разрешить проблему бедности и уничтожить различие между бедными и богатыми. Первые христиане утверждали, что ни один богач не может удостоиться Царствия Небесного, т. е. не может быть принятым в их общину, если не отдаст всего своего имущества бедным и не сделается сам таковым, что только бедные удостоятся блаженства. Теперь же эти чисто материальные условия были превращены в духовные.

«Церковь, — говорит Рацингер в своей «Geschichte der Kirchlichen Armenpflege» (Фрейбург в Бав., 1860), характеризуя ход мыслей первых Учителей Церкви о собственности, — предназначалась только для бедных, богатые были исключены из нее. Не требуется полного отказа от собственности, достаточно если он [богач] отказывается отчрезмерного пользованиясобственностью, отнаслажденияею, одним словом, отлюбостяжания…Богач также должен был оторвать свое сердце от всякого земного блага; он должен был считать себя мажордомом Бога и владеть так, как бы он вовсе не владел, он должен был тратить на свое содержание лишь самое необходимое, а все остальное, как верный дворецкий Бога, должен был отдавать бедным».

Но бедный так же, как и богатый, не должен стремиться к обладанию земными благами; ему следует быть довольным своей судьбою и благодарно принимать крохи, бросаемые ему богатым (стр. 9, 10).

Как мило он виляет! Богач должен был оторвать земные блага уже не от себя самого, а только от своего сердца; он должен бы владеть, как бы не владея. Таким–то способом христианство сумело изгладить следы своего коммунистического происхождения.

Но даже в такой смягченной форме христианство еще в течение целых веков делало многое для борьбы с пауперизмом. Если ему и не удалось устранить его, то все–таки оно было организацией, оказавшейся наиболее способной облегчить в своем кругу нищету, выросшую на почве пауперизма. Это послужило, быть может, важнейшим рычагом его успеха.

Однако чем христианство становилось могущественнее, тем менее оно могло справиться с социальной проблемой своего времени, из которой оно черпало свою силу. Христианство не только не было в состоянии уничтожить классовые различия, существовавшие при его возникновении, но, усиливаясь и обогащаясь, оно создавало новое классовое противоречие: внутри Церкви образовался господствующий класс,духовенство,которому была подчинена масса народа,мир.

Первоначально в христианских общинах господствовало полное самоуправление. Стоявшие во главе их доверенные люди — епископы и пресвитеры — выбирались членами общины из своего же круга и отдавали отчет общине. Они не пользовались никакими преимуществами по своей должности.

Но когда отдельные общины стали обширнее и богаче, труды, выпадавшие на долю настоятелей, разрослись до того, что их уже невозможно было совместить с другим занятием. Появилось разделение труда; должности в христианских общинах сделались специальностями, требовавшими силы всего человека. Церковное имущество не могло уже тратиться исключительно на содержание бедных; приходилось оплачивать расходы на заведывание им, на здания для общественных собраний и на содержание общинных должностных лиц.

Кто же составлял большинство общины? Босяцкий пролетариат, а он никогда не был в состоянии сохранить власть, предоставленную ему демократическим государственным устройством. В Церкви он так же не сумел сделать этого, как и в республике. В Церкви он продавал и уступал свою силуепископутак же, как уступал ее в республикецезарю.

Епископ заведовал имуществом своей церкви, т. е. своей паствы, и определял, на что должны тратиться доходы церкви. Это давало ему огромную власть над босяцким пролетариатом, власть непрестанно возраставшую по мере того, как богатство церкви увеличивалось. Епископы становились все менее зависимыми от своих избирателей, последние же все более и более делались зависимыми от первых.

Рука об руку с этим развитием шло более тесное объединение отдельных общин, бывших первоначально совершенно самостоятельными, в один большой союз — вселенскую Церковь. Одинаковые воззрения и цели, одинаковые преследования уже очень рано заставили отдельные общины вступить в сношения друг с другом при посредстве посланий и выборных посланцев. К концу II в. соединение многих церквей в Греции и Азии было уже так тесно, что церкви отдельных провинций образовали крепкие союзы; высшую инстанцию представляли конгрессы доверенных людей, синоды епископов. Они сильно ограничили самоуправление отдельных общин и очень способствовали возвышению епископов над остальными членами общины.

Наконец, дело дошло до объединения всех христианских общин государства в один союз, и в IV в. наш. лет. мы уже встречаем вселенские соборы. (Первый состоялся в 325 г. в Никее.) А на этих соборах главную роль играли епископы самых богатых и могущественнейших общин. Таким образом, римский епископ очутился, наконец, во главе западного христианства.

Вся эта эволюция происходила не без борьбы, Церковь боролась против государственной власти, не желавшей допустить возникновения государства на государстве, отдельные организации боролись другсдругом, борьба происходила также между народом и духовенством, причем первый обыкновенно оказывался побежденным. Уже в III в. за народом почти повсюду сохранилось только право утверждения церковнослужителей; последние образовали замкнутую корпорацию, пополнявшуюся из собственной среды и распоряжавшуюся церковным имуществом по собственному усмотрению.

С тех пор Церковь в Римской империи стала организацией, представлявшей наилучшую карьеру для честолюбивого ума. Политической карьеры не былос техпор, как угасла политическая жизнь; военная служба была совсем почти предоставлена наемным варварам; искусство и наука с трудом прозябали, а государственное управление все более костенело и падало. В одной лишь Церкви еще были жизнь и движение; там скорее всего можно было достигнуть общественного значения. Почти весь остаток интеллигентных и энергичных элементов языческого мира обратился к христианству и вместе с тем к духовной карьере. Церковь, оказавшаяся непобедимой в борьбе с государственной властью, начала даже подчинять себе эту последнюю.

Уже в начале IV в. нашелся хитрый претендент на престол Константин, догадавшийся, что победа достанется тому, кто станет в хорошие отношения к христианскому духовенству. Благодаря Константину христианство сделалось господствующей, а вскоре и единственной религией римского государства.

С того времени увеличение церковного имущества пошло еще быстрее. Императоры и частные люди взапуски старались купить расположение новой силы богатыми подарками. С другой стороны, императоры все чаще бывали принуждены передавать церковной бюрократии выполнение целого ряда задач, которые были не под силу падавшей правительственной бюрократии. Для этого они также должны были предоставить Церкви определенные источники дохода.

Сначала дары Церкви приносились совершенно добровольно. Нос техпор как она стала пользоваться покровительством государства, она начала измышлять постоянные подати. Введена была десятина, собиравшаяся сначала при помощи нравственного влияния, но в конце концов силой[24].

Церковь сделалась очень богатой, и вместе с тем духовенство стало совершенно независимым от мирян. Не удивительно, что по мере возрастания ее богатства она переставала управлять своим имуществом в интересах бедных. Духовенство пользовалось им для себя; в Церкви, особенно же в богатых епископствах (Риме, Константинополе, Александрии и пр.), распространились алчность и расточительность. Из коммунистического учреждения Церковь превратилась в грандиознейший механизм для эксплуатации, какой когда–либо видел мир.

Уже в V в. мы видим в качестве постоянного установления римской церкви деление церковных доходов на четыре части. Одна часть принадлежала епископу, вторая — духовенству, третья шла на потребности культа (постройку и содержание церквей и т. п.) и лишьодначетвертая часть принадлежала бедным. Все вместе они получали столько же, сколько приходилось на долю одного епископа.

К тому же это деление церковных доходов на четыре части, по всей вероятности, было введено не для того, чтобы обойти бедных, но чтобы защитить их и чтобы господа пастыри душ не растратили всех церковных имуществ на собственные удовольствия.

Но коммунистического содержания христианских идей нельзя было уничтожить, пока существовали породившие его условия. Пока существовала Римская империя и до эпохи переселения народов церковное имущество считалось собственностью бедных (patrimonium pauperum), и ни один Учитель Церкви, ни один собор не вздумал бы отрицать этого. Расходы на заведывание имуществом сделались, правда, очень большими; иногда они пожирали весь доход, но это — особенность большинства благотворительных учреждений. Все–таки никто не осмелился бы утверждать на этом основании, что заведующие имуществом — его владельцы.

Этот последний шаг, совершенно затушевавший коммунистическое происхождение Церкви, мог быть сделан лишь тогда, когда вторгнувшиеся германцы поставили римский мир, а вместе с тем и Церковь на совершенно новые социальные основы.

IV. Церковное имущество в Средние века

Христианство не положило, и не могло положить, начало новому способу производства; оно не могло произвести социальной революции. Поэтому оно не могло также спасти от гибели Римскую империю. Если она, несмотря на свой социальный упадок, могла прозябать еще в течение нескольких веков, это произошло не благодаря христианству, а благодаря язычникам–варварам, германцам. Как уже сказано выше, они в качестве наемных солдат и колонов сделались опорою погибающего общества.

Но наемничество и колонат не могли удовлетворить вторгавшихся германцев. Эти учреждения показывали им только слабость государства и знакомили их с наслаждениями, доступными только в Римской империи; они усилили движение на юг. Наконец, толпы германцев наводнили империю и овладели ею; одна толпа теснила и вытесняла другую, пока хаос постепенно снова не успокоился: отдельные народы стали оседлыми, образовались новые государства и новый социальный строй.

В эпоху переселения народов германцы стояли еще на ступени первобытного, аграрного коммунизма. Отдельные племена, села и общины образовали союзы и земельные общины с общинной собственностью на землю. Дом и двор, правда, сделались уже частной собственностью отдельных семей, пахатное поле делилось между ними для частного пользования, но право собственности на него принадлежало общине; пастбище, лес и вода оставались в общинном пользовании.

Бедность, неимение собственности как массовое явление, прекратилась со времени переселения народов. В Средние века, правда, нередко наблюдалась массовая нищета, но причиной ее были неурожаи, войны или эпидемии, а не отсутствие собственности. И эта нищета всегда была временной, она не продолжалась всю жизнь. А где существовали нуждающееся, там они не были предоставлены самим себе; община, к которой они принадлежали, давала им защиту и помощь.

Церковная благотворительность перестала быть необходимою для существования общества. И церковная организация сама сохранялась в это бурное время лишь благодаря тому, что она приспособилась к новым условиям и совершенно изменила свой характер. Из благотворительного она превратилась в политическое учреждение. Ее политические функции сделались наряду с богатством главным источником ее могущества в Средние века. Церковь сохранила свое богатство в бурную эпоху переселения народов и перенесла его из старого в новое общество. Сколько бы она ни теряла из него, она всегда умела приобрести вновь столько же или еще больше. Церковь во всех христианско–германских государствах сделалась крупнейшим землевладельцем; обыкновенно ей принадлежала одна треть всей земли, а в некоторых местностях даже больше.

Теперь богатое церковное имущество совсем перестало быть имуществом бедных. Карл Великий хотел перенести в государство франков вместе со многими другими учреждениями Римской империи также и деление церковного имущества на четыре части. Но как большинство его «реформ», так и эта — осталась на бумаге — или пергаменте. Уже через несколько лет после смерти Карла появились исидоровские декреталии — сборник дерзко вымышленных и подложных документов, которые Должны были оправдать притязания папства и сделались юридической основой его политики. Относительно церковного имущества эти декреталии утверждают, что под бедными, которым принадлежит это имущество, следует разуметь лишь духовенство, давшее обет бедности. Этой теории придали общее значение, и с тех пор церковное имущество стало считаться собственностью духовенства. В XII в. сделали логический вывод из этой теории, утверждая, что все церковное имущество принадлежит папе, который может распоряжаться им по своему усмотрению[25].

Эти взгляды вполне соответствовали фактическим условиям, господству Церкви в государстве и обществе и господству папства в Церкви.

Но хотя церковное имущество и перестало быть имуществом бедных, нельзя сказать, что в Средние века церковная организация ничего не сделала для бедных, поскольку они тогда вообще существовали. Если в первые столетия Средних веков и не было пролетариата в теперешнем смысле слова (он был разве только в нескольких городах), то все же, как мы уже выше говорили, по временам было немало нуждающихся: во время неурожаев бывали голодающие, во время эпидемии больные, вдовы и сироты, лишенные семьи, а во время войн появлялись безземельные люди из соседних местностей или даже издалека, выгнанные оттуда ворвавшимся неприятелем.

Помощь таким нуждающимся считалась в Средние века обязанностью всякого имущего, особенно же землевладельцев, а следовательно, и крупнейшего из них — Церкви. Она исполняла этот долг не потому, что она была именно благотворительным учреждением, а потому, что принадлежала к числу имущих. Исполнение этого долга вытекало не из особого христианского, а общего, пожалуй, языческого принципа, общего всем народам, стоящим на низкой ступени культуры; принцип этот —гостеприимство.

Удовольствие давать, делиться обще всем народам, среди которых господствует первобытный коммунизм или по крайней мере его традиции. Для них чужой — такое редкое, замечательное явление, что они ни в каком случае не могут отнестись к нему равнодушно. Смотря по его происхождению и поведению, с ним либо борются, как с врагом, или его почитают, как гостя, как уважаемого члена семьи. Ему сворачивают шею или предоставляют в его распоряжение весь дом и двор, кухню и погреб, подчас даже супружеское ложе.

Удовольствие отдавать излишек продуктов собственного хозяйства, ненужных для семьи, сохраняется, пока существует так называемое натуральное хозяйство, пока производят не для рынка или покупателя, не для продажи, а длясобственного потребления.Этот способ производства был господствующим в Средние века по крайней мере в сельском хозяйстве, игравшем тогда первенствующую роль в общественной жизни.

Чем больше совершенствовалось производство, тем больше становился излишек в каждом поместье. Особенно в руках крупных землевладельцев, королей, высшего дворянства, епископов и монастырей накоплялись огромные запасы средств к жизни, которых они продать не могли. Они могли только скормить их. Они пользовались ими для содержания многочисленного войска, ремесленников, художников и для широкого гостеприимства. В то время считалось верхом неприличия, если человек состоятельный отказывался дать пищу, питье и приют просящему об этом миролюбивому незнакомцу.

Кормя голодных, одевая нагих и давая прибежище бесприютным, епископы и монастыри делали то же самое, что делали все имущие в Средние века. Различие состояло только в том, что они, как более богатые, могли сделать больше остальных.

Но обычай гостеприимства быстро исчезает, как только начинается товарное производство, производство для продажи, как только открывается рынок для различных продуктов. Теперь отдельные хозяйства могут обменивать свои избытки на деньги — на этот неиссякаемый источник могущества; они никогда не бывают излишними, никогда не портятся, их можно накоплять огромными массами. Удовольствие копить сокровища заменяет удовольствие делиться ими, щедрость убивается жадностью.

Чем больше так называемое денежное хозяйство вытесняет натуральное (а это явление с XIII в. быстро распространяется из Италии и Южной Франции по всей Европе), тем более уменьшается гостеприимство и щедрость богатых.

Но соответственно тому, как исчезала щедрость, число бедных увеличивалось. Развитие товарного производства создало пролетариат, быстро возраставший и ставший в некоторых местностях довольно многочисленным.

Лучшим прибежищем для него была щедростьмонастырей.

Большие корпорации, по–видимому, всегда развиваются медленнее и не так легко приспособляются к изменившимся условиям, как отдельные индивидуумы[26]. Относительно монастырей это безусловно верно. Они облагали своих подданных натуральными повинностями еще долго после того, как кругом повинности были превращены в денежные налоги; они более решительно, чем их соседи, избегали отнимать у крестьян их земельные наделы и повышать их повинности; они, наконец, вообще дольше всех сохраняли свое старое гостеприимство и щедрость.

Но вполне отгородить себя от Нового времени не могли даже монастыри. Их обитатели также были охвачены жаждою денег, и кормление нуждающихся все более и более сводилось к «жидким нищенским похлебкам».

И даже там, где сохранилась прежняя щедрость, она оказывалась недостаточной для удовлетворения возрастающих требований пауперизма.

Снова воскресла проблема бедности, и снова возникли коммунистические идеи и стремления.

Они приняли две формы. В низших слоях народа рано возник неясный коммунизм на основе чувства; а в кругу ученых и смелых друзей человечества уже позднее выработался ясно продуманный философский коммунизм — утопизм.

С чисто литературной точки зрения последнее направление является продолжением платоновского коммунизма, а первое — продолжением древнехристианского.

Но оба направления отличаются от своих предшественников в некоторых существенных пунктах. Ибо в это время возникла новая общественная сила, которая завладела коммунистической идеей; эта новая общественная сила, неизвестная Платону и первым христианам, естьнаемный труд как основа нового способа производства.