В рамки настоящего труда не входит подробное изложение исторических событий, предшествовавших английской революции, а также и самого хода последней. Однако всякое движение может быть понято только в связи с сопутствующими ему событиями, из изучения зависимости его от последних и причинной связи между ними. Поэтому–то и потому, что история английской революции мало известна среди немецкого рабочего класса, мы считаем нужным дать здесь хотя бы беглый очерк по крайней мере тех ее сторон, которые находятся в непосредственной связи с нашей темой. Так как движение левеллеров представляет собой центр наиболее радикальных течений в революции и так как это движение в свою очередь, как мы уже указывали во Введении, группировалось вокруг личности Джона Лильбурна, то наше изложение будет тесно связано с биографией этого удивительного человека, тем более что в личной судьбе Лильбурна до известного периода отражаются главные фазисы всей вообще революции.

Джон Лильбурн родился около 1615 г. (по некоторым сведениям, в 1617 г.) в Гринвиче, вблизи Лондона. Отец его Ричард Лильбурн принадлежал к английской джентри — к классу, состоявшему преимущественно из зажиточных нефеодальных землевладельцев, которые в то время играли уже видную роль в палате общин. О нем говорят, что он был последним в Англии человеком, прибегшим для решения тяжбы к публичному единоборству. Возможно, что Джон от него и унаследовал свой воинственный характер. Родовое поместье семьи находилось в Дургаме (Северная Англия); там и в соседнем Ньюкастле Лильбурн провел свое детство. Он был младшим сыном[452]; и поэтому по окончании курса учения должен был избрать себе приносящую доход карьеру. В 1630 г. он поступил в Лондоне учеником к крупному купцу Сити, торговцу полотном Томасу Гьюсону.

Положение было уже крайне напряженным. Карл I как личность не был таким отталкивающим, как его отец, который восстановил против себя всех не столько своим пьянством и отвратительными манерами, сколько высоким мнением о своей учености. И все–таки Карл I, пожалуй, еще лучше отца сумел восстановить против себя всю массу нации. Он не был тупым человеком, но у него не хватало твердости характера, и этот недостаток он еще усугублял упрямством и надменностью, проявлявшимися обыкновенно при самых неудобных случаях. Роль злого рока сыграла для него также его жена Генриета Французская, пропитанная идеями абсолютизма еще больше, чем Карл, и только развивавшая его склонности в этом направлении. Уже в самом начале своего правления он восстановил против себя многих вполне лояльных людей тем, что ради согласия выдать за него замуж Генриету обещал терпеть католиков в Англии и помог Ришелье в борьбе с гугенотами[453]. Все опасались католической реакции, и первый же парламент, созванный Карлом летом 1625 г., оказался враждебно настроенным против него. Вместо того чтобы вотировать королю пожизненное пользование пошлинами, парламент вотировал его только на один год и требовал рассмотрения многочисленных жалоб на мероприятия друзей и советников короля. Парламент был распущен, и Карл, нуждавшийся в деньгах, сделал заем. В начале 1625 г. он созвал новый парламент, причем постарался улучшить свои шансы, передав некоторым из наиболее оппозиционно настроенных личностей обязанности шерифа, благодаря чему их нельзя было вновь избрать; а в иных случаях он просто не посылал в некоторые графства вызова в парламент. Однако это ни к чему не повело. Оппозиционное настроение было настолько сильно, что новый парламент, едва успев собраться, назначил комиссии для установления привилегий парламента для исследования религиозных дел и всего положения страны. Затем парламент выставил обвинение против советника и первого министра короля герцога Букингемского. Взбешенный король велел арестовать двух внесших интерпелляцию депутатов, но парламент объявил, что прекратит занятия до тех пор, пока не будут возвращены его члены, и Карл освободил их, не добившись отказа от обвинения. Затем этот парламент был также распущен, и Карл прибегнул к незаконному взиманию податей и к объявлению большого принудительная займа, участие в котором со всех кафедргосударственной церквибыло объявлено обязанностью каждого христианина.

Между тем влияние государственной церкви на платежеспособное население с каждым днем уменьшалось. Богатые купцы Сити были почти все пуритане, пуританами же были многие средней руки сельские дворяне и землевладельцы–буржуа. Даже члены высшей аристократии с каждым днем все больше отворачивались от государственной церкви. Карл сумел испортить свои отношения не только с палатой общин, но и с палатой лордов; впрочем, и тогда уже центр тяжести лежал в нижней палате, далеко превосходившей палату пэров по представляемому ею богатству. В 1628 г., по словам Юма, имущество, представляемое палатой общин, былов три разаболее имущества, представляемого палатой пэров[454]. Численностью пуритане в то время превосходили вместе взятых крайних сторонников государственной церкви, умеренных ее сторонников и католиков.

После двухлетнего противоконституционного взимания податей, после бесконечных арестов лиц, отказывавшихся от уплаты пошлин, и травли противников короля военными постоями Карл, потерпевший неудачи и в своих заграничных предприятиях, был вынужден в 1628 г. созвать третий парламент. Пользуясь тем, что король крайне нуждался в деньгах, парламент вынудил у него согласие на знаменитую «Petition of rights», по которой: 1) ни один свободный гражданин не может быть принуждаем к поднесению каких–либо подарков, к займам, ко внесению беневоленций или податей, не вотированных парламентом; 2) ни один свободный гражданин не может быть арестован или содержим под арестом противозаконно; 3) солдаты сухопутные и морские не должны посылаться на постой в частные дома без согласия владельца; 4) военносудные комиссии не должны более назначаться.

Лишь после того как Карл удовлетворил эту петицию, парламент вотировал ему средства для продолжения войны с Испанией. Затем парламент прекратил заседания. Карл, давший свою подпись лишь после бесчисленных уверток, истолковывал значение ее совсем иначе, чем парламент, и снова начал взимать подати, не вотированные парламентом, снова стал арестовывать лиц, отказывавшихся платить их. Он привлек на свою сторону прежнего вождя оппозиции — очень даровитого и энергичного Вентворта, а во всех вопросах, касающихся Церкви, следовал советам не менее энергичного епископа Лауда. Лауд был известен как покровитель священников, относившихся снисходительно к католикам, и как поклонник ритуала, смахивающего на католический. Назначение его пуритане сочли новым вызовом, и когда в январе 1629 г. заседания парламента возобновились, борьба между последним и королем возгорелась с новой силой. На правительство посыпался целый ряд обвинений. На требование короля прекратить заседания парламент ответил прямым противодействием, а запуганный королем спикер парламента силой принужден был выслушать жалобу. Затем король распустил парламент, велел арестовать девять главных участников «мятежного» деяния и, несмотря на их ссылки на то, что они в качестве членов парламента пользуются неприкосновенностью, заставил судей королевской скамьи при помощи всевозможных низких крючкотворных уловок приговорить их к уплате высокого денежного штрафа и к заключению впредь до изъявления покорности. Высшее наказание понес «коновод» сэр Джон Элиот. Его посадили в Тауэр, где он и умер в 1632 г., измученный тяжелым заключением, но не согласившись выразить хотя бы только формальную покорность.

После распущения этого парламента, к которому, между прочим, принадлежал молодой, перешедший в пуританство гражданин и землевладелец Гентингдона, родственник вождя оппозиции Джона ГампденаОливер Кромвель,в течение одиннадцати лет продолжалось абсолютно произвольное правление. Министерство короля наряду с епископомАаудомсоставлялиВентворти другие перебежчики. Перед этим приближенным его был Букингем, павший от руки мятежного Фельтона. Королевские министры взимали незаконные налоги, незаконно сдавали на откуп монополии, производили незаконную конфискацию имуществ, а также незаконно и жестоко преследовали отдельных лиц. Сначала Вентворт отправился в Йорк, чтобы в качестве председателя Северного совета основательно (он даже подписывал так свои письма — «thorough») искоренить мятежные стремления среди пуритан северных графств, занявших угрожающее положение. Однако все его преследования достигли только той цели, что вооруженное восстание началось не сейчас же, а позднее. Пуритане там, как и повсюду, ограничивались некоторое время законными способами противодействия; с целью рассылки странствующих и постоянных проповедников в наиболее бедные округа они образовали фонды для пропаганды, которые особенно усердно пополнялись лондонским Сити. Лауд велел конфисковать эти фонды; пропаганда, однако, из–за этого, по–видимому, совсем не ослабела. Все эти незаконные поборы и другие, по существу своему часто даже вполне основательные фискальные мероприятия правительства, считавшиеся, однако, несправедливыми, потому что они были незаконны и предпринимались из явной вражды к противникам правительства, все больше восстановляли народ и постоянно увеличивали лагерь церковной и политической оппозиции. Это относится прежде всего к так называемому «корабельному сбору» — налогу для возмещения фиктивных расходов на защиту побережья. Сначала Карл взимал его лишь с прибрежных графств, но впоследствии (в 1635 г.) противно всем традициям стал требовать его и с внутренних графств. Раболепные судьи объявили эти действия законными на том основании, что король вообще не может действовать незаконно, и Джон Гампден, отказавшийся от уплаты корабельного сбора, был осужден. С массой населения дело, конечно, не доходило до таких крайностей, но все же она оказывала своего рода пассивное сопротивление, и взимание корабельного сбора было так затруднительно, что в конце концов расходы на него превзошли доход.

Большое возбуждение вызвали церковные новшества Лауда, назначенного в 1633 г. кентерберийским епископом, а вместе с тем примасом государственной церкви. Благодаря этим новшествам ритуал государственной церкви все больше приближался к ритуалу римской. Не следует забывать, что все это происходило в ту эпоху, когда в Германии свирепствовала Тридцатилетняя война и когда католическая реакция в Англии могла приобрести роковое значение для протестантов всей Европы. Печати в современном смысле слова тогда еще не существовало (в 1640 г. появились первые листки с известиями), зато оппозиция выражалась в памфлетах, печатавшихся большею частью в Голландии, где в то время у кормила правления стояли кальвинисты и где их английские единоверцы находили приют и свободу.

Преследования, исходившие от епископов и направленные главным образом против духовенства, были еще более жестоки, чем преследования чисто политического характера. Эпоха сжигания еретиков миновала, но зато суд «звездной палаты» или государственная судебная комиссия приговаривали виновных к наказанию кнутом, к отрезанию носов, ушей и ко всевозможным тому подобным зверским телесным наказаниям. К тому же налагаемые ими денежные штрафы были настолько высоки, что приговоренные к ним редко бывали в состоянии уплатить их и поэтому надолго оставались в руках своих преследователей.

Таково было общее положение дел во время ученичества Лильбурна. Патрон будущего левеллера был строгим пуританином, и Лильбурн, который, как он впоследствии выразился в одном из своих памфлетов, уже в Ньюкестле водил знакомство с «людьми влиятельными и просвещенными», а в первые годы своего пребывания в Лондоне все свободное время занимался чтением исторических и богословских сочинений, еще будучи учеником, принимал деятельное участие в религиозно–политической агитации. В этом не было ничего необычайного. В то время ученики играли вообще немаловажную роль в общественной жизни Лондона. История повествует о различных политических демонстрациях учеников, к которым относились вполне серьезно; а между тем рабочие и подмастерья как таковые в политическом смысле не имели никакого значения, и это вполне понятно. Ученики, в частности, достопочтенного лондонского купечества были сыновьями «джентльменов» и умели владеть оружием. К тому же, благодаря семилетнему сроку ученичества как в торговле, так и в ремесле учениками бывали молодые люди двадцати лет и старше. В рабочем статуте Эдуарда VI, изданном в 1547 г., между прочим, говорится, что каждый имеет право отнимать у бродяг и отдавать в учение детей — мальчиков — додвадцати четырех лет.В статуте Елизаветы, изданном в 1563 г., говорится, что на каждых трех учеников должен приходиться по крайней мере один подручный. Есть достаточно оснований думать, что на практике учеников бывало больше. Таким образом, подручные уже по своему числу не могли играть значительной роли в ремесле; это доказывается еще тем, что английский язык, вообще очень точный и богатый, не имеет слова, вполне соответствующего понятиюподмастерья.Кто не master и не apprentice, тотjourneyman,а это слово скорее соответствует понятию поденщика или просто рабочего. Кончивший учение старался как можно скорее самостоятельно заняться своим ремеслом, и те, которым не удавалось сделать это, при публичных демонстрациях присоединялись, по–видимому, к «ученикам».

Лильбурну было около двадцати лет, когда он, будучи еще учеником, в 1631 г. настолько скомпрометировал себя организацией распространения запрещенных и привезенных контрабандой религиозно–политических памфлетов, что был вынужден отправиться на некоторое время в Голландию, чтобы не попасть в руки епископских клевретов. Во время его отсутствия авторов некоторых из этих памфлетов — доктора И. Баствика, с которым Лильбурн был дружен, адвоката В. Прина и священника Г. Буртона — по настоянию всемогущего архиепископа Лауда подвергли жестокому наказанию: им отрезали или, вернее, отпилили уши. Кроме того, Прину выжгли на щеках буквы S. L. (т. е. Seditious Libeller — автор революционных памфлетов). Всех троих наказали розгами, заставили стоять у позорного столба, а затем отправили в отдаленные тюрьмы. На Прина был наложен денежный штраф в 21 тыс. фунтов, что при современной ценности денег равнялось бы 200 тыс. руб.[455]

Конечно, Лильбурн в «свободной» Голландии не сидел сложа руки, и когда в декабре 1637 г. он вернулся в Англию в твердой уверенности, что его успели забыть, его сейчас же после прибытия заманили в ловушку и арестовали. Выдал его, по всей вероятности, подкупленный слуга одного из его друзей, сидевшего тогда уже в тюрьме дегатировщика И. Вартона. По собственным словам Лильбурна, упомянутый предатель был задержан при распространении запрещенных изданий, а затем его убедили сделаться сыщиком, обещав ему полную безнаказанность, — метод, который применяется некоторыми любителями еще и в XIX столетии.

Поведение Лильбурна в этом его первом процессе характерно для его манеры держаться вообще при всех процессах. Он был идеальным борцом за право. Обвинение гласило, что он в голландском городе Дельфте отпечатал различные «постыдные», т. е. оппозиционные, летучие листки и затем контрабандным путем отправил их в Англию. После предварительного заключения, продолжавшегося несколько недель, Лильбурн предстал перед адвокатом «звездной палаты», т. е. перед обвинителем. Он энергично утверждал, что различные действия, приписываемые ему обвинением, изложены совершенно неверно, и решительно отказался от всяких дальнейших показаний, не чувствуя в себе ни призвания, ни надобности быть своим собственным обвинителем. Само собою разумеется, ему пришлось вернуться в тюрьму. Десять или двенадцать дней спустя его снова хотели подвергнуть допросу в здании «звездной палаты», но он выказал при этом только еще большую решимость не отступать ни на шаг. Он категорически отказался выполнить формальности, соблюдая которые он признал бы законным суд «звездной палаты», и ни угрозы, ни убеждения не могли заставить его дать установленную присягу, которая обязала бы его обвинить самого себя. Ему пришлось снова вернуться в тюрьму, а через пять недель, 9 февраля 1638 г., он предстал уже перед самим всевластным судилищем. Результат получился тот же; даже угрозы графа Дорсета и насмешки архиепископа Лауда не заставили его изменить свою принципиальную точку зрения. За неповиновение суду его три дня продержали под строгим арестом, и 12 февраля одновременно с Вартоном, также отказавшимся давать показания, приговорили к денежному штрафу в 500 фунтов стерлингов и к пребыванию в флитской тюрьме до тех пор, пока они согласятся подчиниться распоряжениям суда. Но для того чтобы отбить у других охоту подражать строптивцам, Лильбурна далее приговорили к публичному наказанию кнутом и к позорному столбу, у которого он должен был стоять вместе с престарелым Вартоном.

18 апреля приговор над обоими был приведен в исполнение с большой жестокостью. Всю дорогу от Флитского моста, где теперь находится Людгат цирк, до Вестминстера треххвостая плеть свистала над обнаженной спиной Лильбурна. Но хотя он, дойдя до Вестминстера, был близок к обмороку, на вопрос, не желает ли признать ошибочность своих поступков и избавиться, таким образом, по крайней мере от стояния у позорного столба, что, как известно, связано с физическими страданиями, он ответил: «Ради правого дела, которое я защищаю, я не боюсь усилить свои страдания». Отверстие позорного столба для головы было слишком низко для Лильбурна; ему приходилось стоять с согнутой спиной, и это причиняло ему еще большие страдания. Но он бодро вынес и это наказание, бросил в толпу три подсунутых ему экземпляра одного из преступных «постыдных» сочинений упомянутого выше доктора Баствика, объяснил толпе незаконность суда над собой и так красноречиво охарактеризовал жестокость епископов, что присутствующий чиновник велел заткнуть ему рот кляпом. Так он простоял еще полтора часа молча, со страшной болью в спине, с обнаженной головой под палящими лучами полуденного солнца. Когда время наказания кончилось, его первые слова были: «Я более победитель, чем вы, благодаря Тому, кто меня любит». За эти задорные слова суд «звездной палаты» распорядился заковать его по рукам и ногам и посадить в отделение тюрьмы, предназначенное «для самых низких и ужасных преступников». Тут его должны были держать в строгом одиночном заключении и даже не передавать ему денег от друзей. Распоряжение это выполнилось в точности, и даже хирурга допустили к нему только один раз. Железные кандалы на руках и ногах были слишком тесны для него, и для того чтобы заменить их новыми, изготовленными на его счет, понадобились бесконечные просьбы и подкупы. Сидя в невыразимо грязной и вонючей камере, он долгое время испытывал такие ужасные страдания, что несколько раз уже считал себя близким к смерти. В конце концов он согласился написать в государственный совет заявление, чтобы лучше с ним обращались. Но когда ему объявили, что заявление будет передано лишь в том случае, если он отречется от всех своих взглядов, он сейчас же отказался от заявления. Он говорил, что пока ему не докажут его неправоту, он ни в каком случае не согласится на отречение, хотя охотно пошел бы в Тибурн или Смитфильд (т. е. охотнее подвергнулся бы колесованию или повешению), только бы не оставаться дольше в этой тюрьме. Ему, однако, пришлось провести в ней больше двух лет, и он оставался бы там еще дольше или умер бы, как многие другие, в заключении, если бы происшедший зимой 1640/1641 г. политический переворот не принес избавления ему и многим его товарищам.

Здесь следует еще заметить, что насильственные мероприятия против сектантов вызвали также усиленную эмиграцию ткачей из Норфолька, Суффолька и Йоркшира. Часть из них уходили в Нидерланды, где их принимали с распростертыми объятиями, как сто лет раньше в Англии принимали голландских беглецов — быть может, дедов или прадедов тех, которые теперь уходили из нее. Иные искали счастья в только что возникших колониях Северной Америки, но все же в Англии оставалось достаточно людей, хранивших старые традиции.